Темная лампа не давала как следует разглядеть картины, но Ан Гён продолжал смотреть на них. Его глаза не могли сосредоточиться на работах, которые лежали на столе: он все воображал те рисунки, которых здесь не было. Рука художника бессознательно отодвинула в сторону толком не изученные картины. Затем Ан Гён встал со стула и принялся бродить по комнате туда-сюда. В голове мелькнули события сегодняшнего вечера.

Они с Чхве Вонхо почти не разговаривали. Просто шагали по дороге.

– Со скольких лет его дочка рисует?

– С самого рождения. А может, и еще раньше.

– Вся в отца. Я думал, у них только стили похожи… А с каких пор она работает в «Пэк Ю»?

– Ну… Лет с пяти или шести. Она уже тогда умела рисовать.

– Пять-шесть? Неужели…

– Да. Ровно в то время, когда учитель был главой группы. Он дал художнику Хону выпивки и заставил ее прийти.

– Сумасшествие…

– Кстати, ты же говорил, что к тебе приходил хвама? Как думаешь, наш Светлячок в конце концов станет такой же, как ее отец?..

На этом их разговор закончился. Ответа от Ан Гёна не последовало. Он просто не мог заставить себя это сказать.

Художник снова сел за стол и взялся за голову. Хвама, которого он когда-то видел, однажды получил картину от Хон Ыно. А двадцать лет назад, летом в год Желтой Свиньи, он встретил хвама еще раз – последний. Ровно тогда у Хон Ыно и начались проблемы с головой.

– Художник Ан!

Ан Гён пришел в себя и поднял голову. Завернутый в одеяло Чхве Гён смотрел на него через открытую дверь.

– О чем вы думаете? Сколько бы я вас ни звал, вы все не откликаетесь.

– Что там с твоей работой?

– Думал, что вы сегодня не на месте, поэтому решил немного вздремнуть. Почему вы вернулись? Могли ведь домой пойти.

– Есть кое-что, о чем мне надо было подумать…

– Уже поздно, идите-ка на боковую… Я тут посижу, глаза прикрою.

Чхве Гён устроился где-то между кроватью и столом.

– Холодно ведь. Иди в постель.

– Все нормально. Я уже привык.

Он закрыл глаза. Чхве настолько приспособился к такому образу жизни, что, какой бы плохой ни была постель, он вполне мог в ней заснуть.

– Я видел картины того самого «уродливого поганца» сегодня в Мэджукхоне.

Юноша тут же открыл глаза – он мгновенно проснулся.

– Они у вас?

– Нет.

Чхве Гён, не сказав ни слова, встал и вышел из комнаты. Спустя недолгое время он вернулся, поставил на стол бутылку выпивки, два стакана и сел напротив старого мастера.

– Ее оставили здесь другие художники. Купите новую и вернете.

Ан налил алкоголь в стакан перед собой. Чхве сделал то же самое. Двое почти одновременно опрокинули рюмки.

– Что ты чувствовал, когда смотрел на ее картины, художник Чхве?

– Что хочу убить ее, – без колебаний ответил он. – Если бы талант был вещью, я бы хотел его отобрать, даже если ради этого нужно было бы избавиться от этого поганца.

– Я в свое время тоже таким был…

Ан Гён выпил еще стакан.

– Я и не думал, что она окажется девушкой, – с улыбкой сказал он. – Ты всегда называл ее «уродливым поганцем» или «блохой собачьей». За что она тебе так не нравится?

– Как за что? Эта уродина?

Ан внимательно посмотрел на Чхве. Он думал, что это шутка, но тот был как никогда серьезен.

– В глазах у тебя уродство.

– Да как же! У всех остальных просто проблемы со зрением. Вы ведь знаете, что я мастер в портретной живописи? Я лучше вижу.

– Не стоит быть таким уверенным. Нет ничего более несовершенного, чем человеческий глаз.

– Ну не знаю… Это глаза обманывают голову или голова глаза?.. Как бы там ни было, мой взгляд совершенно точен. Нельзя рисовать портреты, если сомневаешься в своем зрении. Нужно доверять ему. Если тот, кто держит кисть, начинает сомневаться, он становится ничем не лучше слепого. Этому меня научили в «Пэк Ю». Даже если все говорят, что она красавица, раз уж мне она кажется уродиной – она и есть уродина. Я не думаю о том, как ее видят другие.

Ан Гён взглянул на Чхве. Упрямый, но гениальный художник, которого не волнует чужое мнение. Это качество просто необходимо, чтобы преуспеть в портретной живописи. Вонхо правильно его воспитал.

– Слушай… Ни за что не уходи из академии.

– Всего два стакана, – цокнул Чхве, – а вы уже пьяны.

– Я стал врагом Вонхо, чтобы забрать тебя с собой и вдохнуть жизнь в портретную живопись…

– Вы и до этого не сильно ладили…

– Ха! Если бы ты не присоединился к нам, деньги в «Пэк Ю» уже гребли бы лопатой, да?

– Наверное. Так что не дергайте оттуда больше никого.

– Ты погасил весь долг?

– Почти.

– А сколько Хон должна «Пэк Ю»?

– Бесконечно много. Она девчонка, вы забыли?

Ан Гён, ничего не ответив, сложил голову на стол.

Чхонги, спрятавшись под накидкой, сидела в мастерской. Ей говорили, что носить верхнюю одежду дома – плохая примета, но она даже не шелохнулась. Именно накидка стала для девушки местом, в котором она могла укрыться от стыда. Хон пыталась повозить кистью по бумаге, но снова безрезультатно: на случай, если она забудет, как выглядит Ха Рам, Чхонги тут же схватила кисть, как только вернулась в «Пэк Ю», но даже пошевелить ею не могла. Поэтому девушка только усерднее пряталась под накидкой.

– Ну почему я не могу двинуть кисточкой даже случайно, Ха Рам? В этот раз я видела, как ты говоришь и двигаешься, так в чем же причина?..

Она снова взялась за кисть и опустила ее на бумагу. Но опять ничего не вышло. Инструмент выпал из ладони Хон на белый лист и оставил за собой большие и маленькие черные следы.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

9 января по лунному календарю

– Попозже посмотрю, что ты там принес.

Ли Ён отодвинул картину Ким Мунуна в сторону, даже не развернув ее, потому что знал, что если раскроет, то забудет обо всем остальном.

– Хочешь сказать, что все это время ты не мог показать мне работы художницы Хон, потому что она была девушкой?

– Д-да, верно.

– Почему раньше не сказал?

– Думал, что если вы посмотрите на ее картины прежде, чем на нее саму, то будете более снисходительны…

Принц взглянул на Вонхо и кивнул.

– И ты был прав. Потому что за эти картины простить можно все. Даже то, что она выдавала себя за мою супругу, говорила со мной на «ты», кусала меня за руку и бросала в меня камни.

– Э-это проступки, достойные смерти… Она такая хулиганка, что даже я не могу с ней справиться…

– Хулиганка? Ха-ха!

– Нет, не то чтобы прямо хулиганка, но…

– Звучит миленько для прозвища.

Наставник подавил желание сказать, что это мило только потому, что он сталкивался с таким ее поведением всего дважды, и предложить попробовать терпеть ее каждый день. Взять даже сегодняшнее утро: она появилась, словно призрак, и прильнула к картине Кима Мунуна. Пришлось задействовать Кён Джудэк, чтобы она могла оставить полотно в покое.

– И все-таки это совершенно жестоко…

– Что ты сказал?..

– Ах, н-нет… Жестоко со стороны художницы Хон! Я не о вашем высочестве.

– Хм… Жестоко, говоришь?

Перед глазами встал образ Чхонги, запускающей камень в голову Ли Ёна. Это и правда было жестоко. Но… даже в тот момент она казалась ему милой. То ли его глаза обманывали разум, то ли разум глаза.

– Сколько ей лет?

– Она родилась в год Желтой Свиньи. Ей исполнилось двадцать[47].

– Тогда она ровно на год младше меня. Она так молода, но настолько талантлива… А почему художница Хон все еще не замужем?

– Вы же видели, в каком состоянии пребывает ее отец. Из-за этого она не могла найти себе подходящую пару. Видимо, девушка хорошо осознает свое положение и не осмеливается найти кого-либо… Так она и осталась одна, словно цветок камелии.

Камелия зацветает прекрасным алым, словно кровь, цветом вдоль холодных безлюдных тропинок, а затем тихо увядает.

– Так отец ее правда с ума сошел?

– Да.

– Кошмар! Художнице Хон, должно быть, было так трудно все это время… Поразительно, что она выросла замечательной девушкой при таком-то отце.

На этот раз Вонхо сдержал в себе порыв сказать, что девчонка на самом деле настолько же чокнутая, как ее папа, но не было необходимости лишний раз подчеркивать то, что безумный родитель – не единственная причина, по которой Чхонги до сих пор не смогла выйти замуж.

– С каких пор ее отцу нездоровится?

– Думаю, где-то с самого ее рождения. Он совсем не узнает свою дочь.

Тут Ли Ён совсем ничего не сумел ответить – настолько несчастной казалась ему судьба художницы Хон. Он просто не мог произнести этого вслух.

– Если она родилась в год Желтой Свиньи, то ее отец сошел с ума примерно тогда же. Выходит, вы с художником Аном трудились в академии еще до того, как Хон Ыно стал безумцем?

– Верно.

– Вы работали там как ученики Кан Юнгука?

– Да, ваше высочество.

Яркая улыбка, появившаяся от радостного волнения, вдруг исчезла с лица принца.

– Юнгук покинул академию и создал «Пэк Ю», говоришь?

– Точно.

– Когда это было?

– Хм… Выходит, что в год Желтой Свиньи. Я точно это помню, потому что тоже ушел из академии в то время.

– Тогда та ситуация с портретом покойного вана тоже произошла именно тогда?

Чхве бросил быстрый взгляд на тэгуна, а затем снова опустил глаза. На лице Вонхо возникла более мягкая, спокойная улыбка. Даже слишком спокойная. Принц тоже обратил внимание на его мимику: ему казалось, что хозяин «Пэк Ю» – человек слабый и покладистый, но оказалось, что он ни капли не проще, чем тот же Ан Гён.

– Те, кто видят картины Ким Мунуна, всегда в конечном счете хотят ознакомиться и с работами Кан Юнгука. Думаю, и вашему высочеству интересно увидеть портрет, который он нарисовал. Я представляю, о чем вы хотите меня расспросить. Портрет покойного вана был сожжен, насколько мне известно. Я могу ошибаться, но точно не лгу. Обычно люди хотят узнать, действительно ли его величество предшествующий ван отрезал пальцы Кан Юнгуку? Мой ответ – нет. Это неправда.

– Нет? Хочешь сказать, ему не отрезали пальцев?

– Да. Он сделал это сам.

– Ч-что? Подожди-ка… Он тоже был сумасшедшим? Как отец художницы Хон?

– Нет. Он сделал это в здравом уме.

– Серьезно? Как в здравом уме можно было отрезать себе пальцы?! Где такое видано?

– Мне тоже интересно, чем он руководствовался. Может, он сошел с ума только на мгновение? Но Кан всегда был вполне разумным, к алкоголю особенно не притрагивался, так что все это даже на пьянство не списать…

Тхэджон не отрезал ему пальцы. Все, что он сделал, – это выговор. Но для художника, которого считали лучшим среди современников, это, должно быть, стало неожиданностью. Неужели именно гордость заставила его пойти на такой шаг?

– Но откуда слухи?..

– Ему никто не верил. Он говорил, что отрезал их сам, но люди слушали только сплетников, которые врали, чтобы привлечь внимание. Версия, в которой именно ван отрубил ему пальцы, казалась им более интересной, вот она и запомнилась всем как самая увлекательная. После этого Кан покинул академию, основал «Пэк Ю» и много работал над обучением начинающих мастеров. А потом, около пятнадцати лет назад, он пропал. Говорят, что в преклонном возрасте он решил вернуться в родные края и умер примерно в то же время. Это все, что мне известно. И у меня нет причин вам лгать.

Он ответил даже на те вопросы, которых Ли Ён не задавал, говорил то, чего и не должен был говорить. Принц услышал все, что хотел, и можно было бы уже распрощаться, но какая-то нерешительность внутри не давала ему этого сделать.

– Картина Ким Мунуна, которую ты сегодня принес, принадлежит тебе?

– Нет. Она была собственностью «Пэк Ю».

– То есть Кана Юнгука?

– Можно и так сказать.

– Почему он сохранил работу человека, с которым у него были такие натянутые отношения?

– Все художники на самом деле те еще пачкуны. Мы не можем не завидовать тому, у кого есть талант, которым мы сами не обладаем. Не можем не испытывать к ним ненависть, и с этим ничего не поделать. А все же даже сквозь эту неприязнь невозможно не любить картины своего талантливого соперника. Сансухва Чхонбона вызывают восхищение у каждого, кто связан с искусством. Вот и Кан Юнгук, вероятно, испытывал те же чувства.

Ответы Вонхо не вызывали сомнений, и принц колебался именно потому, что эти доводы были совершенно правильными. Что он за человек такой, этот Чхве Вонхо? Это не тот хозяин «Пэк Ю», которого знал Ли Ён. Говорили, что их группа не справляется, потому что «Пэк Ю» подавляют чхонмуновцы и академия, но тогда как же ее владельцем мог быть такой человек? Нет, принц просто слишком много об этом думает. Бесконечные сомнения так же опасны, как и чрезмерная вера во что-либо. Возможно, наступили самые подходящие обстоятельства, чтобы довериться ему: наверняка Чхве волнуется уже из-за того, что стоит на коленях перед Анпхён-тэгуном, так что сил на выдумывание у него не осталось. Вот он и сказал все как есть, без всякой лжи. Это странное чувство нерешительности у Ли Ёна явно из-за того, что он слишком много во всем сомневается. Так почему бы теперь просто не поверить ему и не насладиться этой историей? Сейчас он… О нет! Неужели это значит, что тот портрет действительно сгорел?

– Эх! Мне очень хотелось посмотреть на работы Юнгука… Может, где-то остались его картины? Пускай и не тот самый портрет.

– Хм…

Ли Ён видел, что он и правда задумался: Вонхо действительно всеми силами пытался вспомнить, где их можно найти. Вот и тот самый владелец «Пэк Ю», которого он всегда знал. Но можно ли верить абсолютно всем его словам?

– Вообще, у нас в группе их нет. Даже когда я работал в академии, Кан Юнгук так дорожил своей кистью, что редко брал ее в руки. Только в особенных случаях вроде заказа на портрет от вана. Он даже для знати такого не рисовал. Из-за этого его и критиковали.

– Может, в стенах академии что-нибудь осталось?

– Кан Юнгук по происхождению китаец, его звали Го Ин. Насколько мне известно, его позвали в государственную художественную академию именно благодаря репутации хорошего портретиста. После того как он получил чин, стал работать только по разным мелочам. Но даже если его картины и остались там, их будет трудно отличить от остальных. Художники в академии проходят особую подготовку, из-за которой стиль рисования каждого мастера тщательно подгоняется под стандарт, так что, даже если картину рисовали несколько человек, она выглядит так, будто над ней трудился лишь один. И полотна, нарисованные им в академии, выполнены именно в таком стиле.

Ли Ён и с этим не мог не согласиться. Картины было бы сложно отличить одну от другой любому, если он не рисовал их вместе с ним. Академия всегда была местом, где уничтожали гениев. Рисовать там – это работа, нацеленная на массовость, а не на созидание. Даже талантливые художники превращались в посредственность, долгое время трудясь там: сам Ан Гён порой позволяет этим привычкам проникнуть в свои сансухва. Если бы он пытался добавить собственный почерк в рисовку карт или учебников, его бы давно уволили. И картины Юнгука, которые остались сейчас в академии, лишь плоды подобной рутинной работы.

Вдруг на лице Вонхо отразилось беспокойство. Что же такого произошло в прошлом, что заставило его лицо так болезненно исказиться? Заметив тревогу в взгляде Ли Ёна, он не смог сдержаться и сказал:

– Ваше высочество, мне жаль об этом говорить, но…

– Говори, что бы там ни было.

– П-пожалуйста, позвольте мне встать и размять ноги. Я слишком долго стоял на коленях, у меня все онемело…

– Ах… Делай что хочешь.

Вонхо развернулся и вытянул ноги. Затем он попытался унять боль, намазав слюну на кончик носа[48]. По большей части он не соврал, но «большая часть» – это не все. Были и вещи, которые он оставил недосказанными. Тем более он просто мог быть плохо осведомлен о чем-нибудь из того, что уже озвучил. Он понимал, что нужно рассказать все сразу, чтобы избежать лишних вопросов. Если бы Вонхо просто продолжал отвечать принцу – даже в правде можно было бы запутаться.

– Кхм! Так-то оно так, – продолжал откашливаться Ли Ён, – но… Кхм! Может, есть… какие-то предпочтения?

Вообще-то, настало время поесть. Наверное, он спрашивает, чем Вонхо хотел бы перекусить. Он снова сложил ноги и обернулся. На лице все еще была гримаса боли, но говорил он без особых затруднений:

– Я все ем. Если ваше высочество предложит…

– Да не ты!

– Тогда о чем вы?..

Он раздражен. В тот момент было бы разумнее как-то отреагировать на его недовольство, но Чхве лишь продолжал непонимающе моргать. Ли Ён развязал веревку и принялся разворачивать полотно. Даже с одного открытого уголка можно было утверждать авторство Ким Мунуна.

– Ваше высочество, у меня есть просьба…

– Если хочешь размять ноги – не спрашивай.

– Нет, не в этом дело. Художница Хон…

– Ну говори уже!

Принц немедленно отложил свиток. Одним взглядом он призывал Вонхо говорить побыстрее.

– Если вдруг… Ну, это я на всякий случай… Я, конечно, сделаю все возможное, чтобы это предотвратить, но этого вряд ли будет достаточно… Так вот, если вдруг художница Хон придет сюда и попросит показать картину Ким Мунуна, пожалуйста, не слишком ругайте ее и просто отправьте девчонку домой сразу после выговора. Она очень дерзкая, когда дело доходит до картин…

– А с чего бы мне на нее ругаться… Ой, а она правда так сделает?

– Вполне возможно… Я бы даже сказал, очень вероятно. Я постараюсь остановить Чхонги, даже если придется снова запереть ее в…

– Нет! – Принц замахал руками: жаль, что их у него было всего две. – Не стоит. Если художник хочет увидеть хорошую картину, то учитель не имеет права ему в этом мешать. То есть она правда придет? Серьезно?

– Да, но… Слышал, вы недавно приобрели картину Го Си. Хон и ее хочет увидеть…

– Пусть не волнуется! У меня в коллекции много картин. Если художница Хон захочет, пусть насмотрится вдоволь. Скажи, чтоб приходила в любое время! Ха! Мне ничего не жаль ради талантливых художников! Ха-ха! Надеюсь, она скоро придет! – продолжал хохотать принц.

– Тогда я соберу всех художников и…

– Ни в коем случае! Т-то есть я поддерживаю только очень-очень талантливых художников. Если их слишком много – это начинает надоедать…

Чхве взглянул на Ли Ёна и поклонился, сложив руки перед собой.

– Ваше высочество, наша Хон – художница.

Его голос отличался от обычного. Он был чрезвычайно осторожен и вежлив. Поэтому принц постарался унять взволнованность:

– Верно. Художница.

– Она в первую очередь настоящая талантливая мастерица, а уже потом девушка. Искренне молю вас, ваше высочество.

Ли Ён, смутившись, почесал лоб. Скривив уголки губ, он спросил:

– Ты думаешь, я отношусь к ней как к кому-то вроде кисэн?

– Простите мне мою грубость. Художница Хон из тех людей, о которых волнуешься даже тогда, когда в этом нет острой необходимости.

К лицу принца вернулась улыбка, пока он посмотрел на согнутую спину Вонхо. Он не мог пугать человека, который отвешивал такие глубокие поклоны, что лоб касался самого пола, то ради друга, с которым он когда-то вместе учился, то ради собственной ученицы.

– Не переживай. Я и дальше хотел бы видеть ее картины.

Чхве Вонхо поднял голову:

– Значит, вы передумали насчет извинений от художницы Хон?..

– Это другое! Их я обязан получить. И получу.

– Ах, да…

Увидев, как тот в отчаянии опускает голову, Ли Ён развернул свиток. Перед его глазами возникла картина, о которой он вечно бы сожалел, если бы не согласился на обмен.

– Художница Хон! Оплата картины пришла!

Измученная девица Хон, сидевшая в мастерской, вскочила так, что еще немного – и ее голова пробила бы потолок. Затем она спешно открыла дверь… и тут же закрыла. Девушка внимательно оглядела всю одежду на себе и снова раскрыла дверь – и опять сразу закрыла. Она пригладила волосы ладонью, возвращая их в прическу, и еще раз попыталась выйти. Шагнув прочь из мастерской, художница не пошла во двор к гостям: напротив, целью Чхонги было незаметно выскользнуть из комнаты и не попасться никому на глаза.

Девушка побежала к колодцу, сбросила ведро и набрала в него ледяной воды. Не успев оценить температуру, она сунула туда руки и плеснула себе в лицо. Повторив умывание еще несколько раз, Хон стряхнула с ладоней оставшиеся капли. Кончики ее пальцев и щеки стали ярко-красными от холода, но она об этом не знала.

Потом Чхонги умчалась во двор мастерской. Туда привезли мешки с рисом, хлопковой тканью, рулонами шелка и прочими вещицами. Кан Чхунбок принялся пересчитывать предметы, а люди из округи вышли на это поглазеть. Девица Хон огляделась по сторонам, привлекая внимание ярко-красным лицом, от ее улыбки в воздух поднимался белый пар. Кто-то вошел через парадные ворота, и тогда лицевые мышцы девушки дрогнули от напряжения. Но это был всего лишь Дори. С ним вошел рабочий, заносивший мешок риса.

– Это все. Пересчитайте, пожалуйста.

Чхунбок кивнул ему в ответ, параллельно что-то записывая в книгу учета. Чхонги посмотрела на Дори, который широко улыбнулся ей в ответ. Он поклонился в знак приветствия, пока взгляд Хон продолжал метаться то к нему, то к воротам. В конце концов она подбежала к ограде и выглянула наружу, высунув сначала голову, а затем и вовсе вышла за ворота. Затем девушка вернулась к Дори. Он одними глазами спросил, в чем дело, но Чхонги не могла ответить, поэтому только покачала головой. Снова вернувшись к воротам, она еще раз выглянула, а затем опять возвратилась на место. Ее плечи были уныло опущены.

Художники стали перешептываться:

– Эй, чего это с ней?

– Не знаю… Но есть ощущение, что ей отчего-то стыдно.

– Хон! Чего замерла? Проверь вещи, что ли.

– Дядя Чхунбок все равно более точно считает…

Пытаясь побороть неловкость, девушка играла с пальцами. Обессилевшим голосом она спросила у Дори:

– Извините… Я видела, что с вами вчера был еще один мальчик…

– Ах, вы про господина Мансу?

– Мансу?..

– Да, он примерно такого роста и постоянно ходит вслед за хозяином…

– Верно! Так вот, этот Мансу… он сегодня не пришел?

Дори сразу понял, о чем на самом деле был этот вопрос, и ответил с еще более широкой улыбкой на лице:

– Они с хозяином ушли во дворец.

– Когда?

– Сразу после вчерашней встречи.

– А когда он вернется? Ну, этот Мансу?

– Не знаю… Может, через месяц. А может, и через два.

– Вы и в прошлый раз так говорили, но вчера-то он вышел! Не будет ли также и в этот раз?

– Такое, как вчера, вообще крайне редко случается.

Чхонги глубоко вздохнула. Все силы покинули ее, и она совсем неженственной походкой поплелась в сторону мастерской. Что он за человек-то такой, если выходит из дворца реже, чем сам ван? Он что, живет там? А ведь дворец – это жилище вана! Зачем ему оставлять свой красивый дом в уезде Яндок и жить в Кёнбоккуне? Ну что за дела! Девица Хон, уже успевшая рассесться на полу в мастерской, вдруг вскочила и рванула обратно во двор. Она всем телом обняла мешок риса, три рулона шелка и три полотна ткани и сказала:

– Я верну ему это. На этом разговор с ним окончен. Дядя Чхунбок, запишите это, пожалуйста, в мою долговую книгу.

– И за что это ты настолько дорого платишь?..

Она оглядела вынесенные вещи. Обнимая теперь только свертки ткани, девушка пнула тяжелый мешок с рисом:

– Ладно, его я оставлю… А то, что у меня в руках, возвращаю. Не трогайте их… Что же делать? – спросила Хон, глядя на Дори. – Кажется, у меня появилась причина встретиться с вашим хозяином! Он сказал, что у нас больше нет повода видеться, но это по его меркам. У меня-то как раз эти причины есть! Ха-ха!

Пока Дори задумчиво почесывал голову, девица Хон перестала хохотать и с очень серьезным лицом сказала:

– Я не очень доверяю людям. Поэтому обязательно встречусь с вашим хозяином лично и верну это ему!

Дори кивнул. Затем еще раз и еще, и с каждым разом кивки становились все энергичнее, как и шире становилась его улыбка.

– Конечно! Вы должны передать это сами, – смеялся он. – Я передам вам, когда хозяин вернется домой. Не знаю, когда это произойдет. Ах да! Вот…

Слуга вынул из рукава небольшой предмет, завернутый в ткань. Затем он протянул его обеими руками Чхонги.

– Хозяин просил меня отдать вам это в качестве платы за картину-оберег. Думаю, он хотел передать что-то другое, но не успел ничего подготовить. Дома не было вещей, которые пригодились бы девушке, поэтому возьмите хотя бы это…

Девушка сложила все, что держала в руках, на мешок риса и приняла подарок. Она сняла обертку: внутри нее оказалась бумажная коробочка, а внутри той – высококачественные чернила.

– Послушайте, у меня нет причин принимать этот подарок. Тот рисунок был не дороже воды из-под отварного риса…

– На самом деле мы потеряли ту картину. Наверное, она где-то в доме, мы все еще пытаемся ее найти… Но хозяин очень хочет заполучить ее, поэтому передал вам презент.

– Зачем было говорить, что у нас нет ни единой причины видеться, если потом сам же шлет такие подарки? Он такой странный, ну серьезно…

Ее слова подразумевали недовольство, но голос был полон смеха.

– Да уж. Мой хозяин и правда немного странноват, ха-ха! Действительно…

Это и правда так. Рам всегда имел склонность платить за добро, но это был первый раз, когда он настолько переборщил с оплатой. Трудно было точно сказать, что именно в этом всем казалось Дори необычным, но совершенно ясно, что, как правило, юноша так себя не ведет. Кажется, он сделал это потому, что настроение было уж очень хорошее.

– В таком случае спасибо, я приму это. Взамен я бы хотела передать ему привет, но только встретившись с ним лично!

Дори улыбнулся и кивнул. Размышляя над словами Хон Чхонги, он подумал, что, возможно, Рам чувствует к ней то же самое: непреодолимое желание найти хотя бы малейшую причину увидеться, используя подарок как предлог. Если он прав, то астроном рано или поздно снова возвратится домой, ведь, по существу, его пребывание во дворце больше желание самого Ха Рама, нежели вана.

– Возможно, он вернется раньше, чем вы думаете. Подождите, пожалуйста. Я обязательно за вами приду.

Небо так и оставалось красным. Это было все, что Ха Рам мог увидеть за окном. Вид ничем не отличался от обычного, но ему было любопытно, как выглядит небо за пределами Кёнбоккуна, поэтому юноша продолжал на него смотреть. Он не знал, что именно его интересует, и точно не мог знать, есть ли там что-то, способное его заинтересовать.

Мансу чувствовал, что с Рамом что-то не так. Раньше при чтении книги он не пропускал ни иероглифа, но сегодня он просил начать читать заново уже несколько раз: то ли постоянно забывал, то ли никак не мог расслышать. И все это время он продолжал улыбаться. Бывало, что господин Ха резко прыснет и еще долго заливается смехом. Еще он врезался в стол, хотя до этого всегда превосходно ориентировался в знакомом пространстве и ни разу не допускал подобных ошибок. Юноша ходил, словно был совершенно зрячим, что всегда удивляло людей вокруг. Однако почему сегодня он ударился бедром о предмет, столкновения с которым все эти годы умело избегал? Поэтому Мансу не мог не переживать. Тревогу невозможно было вынести. Конечно, это не сработает, но он просто должен был спросить:

– Господин Ха… вы немного странно… ну, то есть необычно, себя сегодня ведете. Может, пойдем домой?..

– Хм… Может, и пойдем…

– Что?!

Это тоже совсем не нормально. Может, от Ха Рама осталось одно тело, а внутри него сидит кто-то еще? В ином случае он не стал бы так просто соглашаться…

– А вы точно наш астроном? Точно господин Ха?..

Рам протянул руку и погладил Мансу по голове. Руки теплые и добрые. Это точно он.

– Ну скажешь тоже.

О ужас! Опять смеется. С ним точно что-то не так: улыбающиеся глаза Ха Рама, принимающие форму месяца, – очень редкое явление, которое возникает на его лице не чаще раза в год! Откуда такая реакция на пустяковую ситуацию?

– Ах! Сегодня не получится. Не могу уйти, мне нужно наблюдать за созвездием Телеги. Совсем забыл. Еще надо увидеть скопление звезд Чхонгу, не могу отложить это до завтра.

Как он мог забыть о таком важном наблюдении? Это еще более странно.

– Там ясно?

Мансу высунул голову из окна и взглянул на небо.

– Ни единого облачка.

– Да? Жаль.

Ха Рам ни за что в жизни не мог сожалеть о ясной погоде. Беда. Все становится загадочнее и загадочнее…

– Завтра тоже не получится… Может, послезавтра?

В целом, ничего страшного, если это не всем знакомый астроном. Пускай будет странным. Мансу казалось, что он никогда не видел господина Ха в таком хорошем расположении духа. Неясно, что с ним происходит, но хотелось бы, чтобы он чувствовал себя так всегда. Исключая, конечно, всевозможные столкновения со столами.

Дверь в резиденцию вана открылась, Ли Ён вошел внутрь и склонил голову.

– Сядь.

Ван и Ан Гён уже сидели в комнате. Как только принц устроился на отведенной ему подушке, он затараторил:

– Мы не так давно встречались, но меня радует возможность увидеть тебя снова. Ты так устал из-за инцидента с дядей Яннёном и выглядишь изнеможденным, поэтому мне неописуемо тяжко на душе… Я просто скажу, что хотел, и тут же уйду.

Ли Ён подтянул к себе картины, лежавшие напротив Ан Гёна, и стал рыться в них. Выбрав несколько штук, он протянул их вану.

– Эти хороши. Среди них лучшим считается Чха Ёнук, так что подумай. И кстати, отец, зачем ты отправил на встречу Ха Рама?

– Разве не ты сам просил его пригласить?! Он не очень-то хотел, но я послал его к тебе…

– Ой, и правда… В общем, астроном Ха забрал лучшие работы. Не приди он – и картины стали бы моими… Эх, как жалко!..

– И насколько они хороши?

– Осмелюсь сказать, что всем художникам академии пришлось бы склонить перед автором головы. Ой! Это, конечно же, исключая художников Ана и Чхве. Теперь, когда мои дела здесь завершены, я, пожалуй, пойду…

Подкрепляя свои слова, он сразу же встал. Люди в комнате смутились и тоже поднялись с мест. Сидеть остался только ван, хотя удивлен был не меньше остальных.

– Ты только пришел. Куда уже убегаешь?

Уже пятясь к двери, принц объяснил:

– Ситуация такова, что я не могу надолго оставлять дом пустым. Я хотел выслать письмо, но ваше величество велел мне явиться лично.

В его недовольном тоне слышался намек на нетерпение. Он уже раздвинул дверь и шагнул наружу.

– Будь спокоен, отец! Я с нетерпением жду нашей встречи спустя пару дней

– Эй, негодяй!..

Однако дверь уже была закрыта. Из-за нее слышался голос Ли Ёна:

– Я пошел, матушка!

Спустя мгновение из комнаты напротив донеслось удивленное восклицание:

– Ой! И Ли Ёнушка здесь?

От присутствия принца не осталось и следа. Секундой позже в их комнату открылась дверь: в ней появилась ванби.

– Разве это не голосок нашего третьего только что был?..

Король одним пальцем указал придворной даме рядом с ним, чтобы та подошла к его супруге и объяснила ситуацию.

– Боже, голова моя… Что ему там, медом намазано в этом Мэджукхоне? Почему он так себя ведет?

Ван зацокал. Затем он обратился к Ан Гёну:

– Астроном Ха не хотел меня слушать, а на твою просьбу сразу согласился. С чего он так внезапно передумал?

– Ему нужно было чем-то мне отплатить, – рассмеялся художник. – Вы же знаете, ваше величество, господин Ха не любит оставаться в долгу. Однажды ему понадобилась моя картина в жанре сансухва, чтобы отдать принцу Анпхёну в качестве благодарности за какую-то помощь. За мой рисунок он согласился прийти на его встречу и выкупить хорошие картины по моей просьбе. Так мы и договорились.

В отличие от Ан Гёна, ван знал, за что именно Ха Рам пытался откупиться у Ли Ёна. Скорее всего, он хотел поблагодарить принца за то, что тот смог найти его, когда он пропал.

– Странно, что Рам пришел на встречу и украл из-под носа Анпхён-тэгуна картину, которую тот больше всего хотел. Он ведь даже не видит ее…

– Это очень ценная картина. Нет в Чосоне закона, который велел бы восхищаться искусством только глазами.

– Выходит, вы нашли достойных и талантливых художников?

– Да. Благодаря тому, что принц Анпхён позволил прийти на встречу всем мастерам столицы, мероприятие прошло более удачно, чем обычный набор студентов в академию. Есть немало талантов, которые сложно было бы разглядеть в ином случае, ведь картины, которые продаются втридорога, обычно вызывают больше доверия у толпы.

– Как зовут автора картин, которые забрал астроном Ха?

– Хон Чхонги.

– Выходит, ты берешь только Хон Чхонги и Чха Ёнука?

– Да. С их талантами никто не сравнится.

– В таком случае на этом закончим. Хоть он и быстро убежал, но, кажется, принц Анпхён согласен с вашим выбором. Тогда действуем по плану. Приведите этих двоих, Хон и Чха, любой ценой. Даже если придется применить силу. Это срочно. Итак, проблема нехватки кадров в академии решена?

– На первое время да. Однако… Ваше величество, мне жаль это сообщать, но есть одна проблема…

– Не должно возникнуть никаких вопросов. В Саёгвоне и Соунгване тоже есть люди, которых назначили таким образом. И в академии полно подобных примеров.

– Дело не в этом… К Чха Ёнуку вопросов никаких, но Хон Чхонги…

– Разве не должно быть наоборот? Хон Чхонги только что даже принц Анпхён похвалил.

– Ваше величество, Хон Чхонги, к сожалению… не мужчина.

Ван потерял дар речи, поэтому одними глазами попросил Ан Гёна подтвердить, не ослышался ли он. Художник кивнул. Подумав некоторое время, ван взялся за голову и ответил:

– Давайте обсудим это с главным советником. Боже, ну и морока… Ничего не дается легко. «Хон Чхон Ги»… Где-то я это уже слышал… Ах да! Иероглифы во время похищения астронома Ха! Неужели тезки?..