19-й год правления Седжона

(1437, год Красного Змея)

24 ноября по лунному календарю

Хон Чхонги сидела на корточках и внимательно рассматривала свое лицо, нарисованное отцом. С тех самых пор, как девушка получила эту картину, она не могла от нее оторваться. Кён Джудэк, мывшая полы возле мастерской, не выдержала тяжести в груди и сказала:

– Ты так в бумаге дыру прорвешь. Еще ведь даже не выздоровела, а все туда же…

– Я здорова.

Экономка раздраженно швырнула тряпку на пол и крикнула:

– Тот, кто правда здоров, не завтракает всего двумя ложками каши! Ты же ничего не ела уже несколько дней! Ничегошеньки!

Девушка даже не дернулась. Вместо нее от испуга вздрогнули коллеги, рисовавшие рядом в полной тишине. Джудэк смотрела на них взглядом, в котором читалось: «Сделайте уже с ней хоть что-нибудь!» Ни в чем не повинные художники принялись совещаться друг с другом, лишь бы спастись от этих полных яда глаз:

– Разве мы можем здесь что-то поделать?.. – Голос был еще более безжизненным, чем у Чхонги.

– Вы все тут художники! Да и рисуете вы подольше нее, разве у вас не должно быть больше опыта в подобном?!

– Как я уже говорил, для нас катастрофа – это когда нет чистого листа, а для нее…

Еще до того, как он начал это говорить, в художника полетели стрелы из глаз Кён Джудэк, поэтому он быстро замолчал.

– Осторожнее со словами, – прикрыли ладонями рты остальные, – иначе сегодня во время обеда не то что соевого соуса не подадут, может, вообще в рис камней наложат!..

– Ну серьезно, почему у нас в группе все женщины такие властные? Мне и так с женой дома тяжко…

Один из художников с бумагой и кистью в руках медленно подошел к Чхонги и сел рядом.

– Девица Хон, а нарисуй-ка меня.

Он развернул перед девушкой чистый лист и заставил ее взяться за кисть. Другой художник юрко подложил для нее чернильный камень. Чхонги сначала поколебалась, а затем нанесла чернила на камень и провела кистью по бумаге. Она отказалась от сложных и точных линий и запечатлела сидящего рядом мужчину несколькими простыми штрихами. Этого было вполне достаточно, чтобы различить, кому именно принадлежит нарисованное лицо.

– Гляньте! Получилось.

– А теперь меня! Меня тоже нарисуй!

На новом листе она точно так же провела несколько незамысловатых линий, передающих ключевые черты лица. Потом Хон сама взяла бумагу и разложила ее перед собой. Ей захотелось попробовать нарисовать человека, которого сейчас нет рядом. Как только она сделала набросок, все, кто находился в комнате, закричали в один голос:

– Да это же наставник!

– Кён Джудэк…

Услышав обессилевший голос девушки, экономка с тревогой взглянула на нее.

– Кажется, на мне висит проклятье…

– Что за проклятье?..

– Проклятье, из-за которого я могу рисовать только уродливые лица…

– Матушки, ну что за напасть!

Все дружно расхохотались. Хон начала шутить, а это значило, что она идет на поправку. Собравшись с силами, она развернула еще один лист. Девушка решила попытаться нарисовать лицо, которое она видела только мельком. Человека, которого она встретила примерно в то же время, что и того небожителя… Точно! Обманщик, назвавшийся принцем Анпхёном! Она снова провела несколько черт.

– Кто это? Он и есть тот, кого ты пыталась нарисовать?

– Нет. Просто жулик, проходивший мимо.

Поднабравшись уверенности, Чхонги взяла бумагу, которую долго откладывала. Потом взяла кисть… но на этом все. Она и в этот раз не смогла коснуться листа.

– Ну почему… почему?!

– Потому что ты слишком хочешь его нарисовать, – сказал один из художников.

Взгляд девушки обратился к нему. Он улыбнулся и повторил:

– Когда тебе настолько хочется что-то изобразить, становится трудно даже опустить кисть. Чем больше ты чего-то желаешь, тем меньше у тебя шансов избавиться от того, что действительно тебя тяготит. Но такая жадность присуща только пачкунам. Освободись от нее, Хон.

Она посмотрела на чистый лист. Потом посмотрела на рисунок своего отца, лежавший рядом, а затем снова перевела фокус на голую бумагу.

– Я не знаю, что меня тяготит. Если бы я могла увидеть его еще хотя бы разочек, думаю, я смогла бы понять…

– Просто подожди, – сказала Кён Джудэк. – Если это твоя судьба, вы обязательно встретитесь снова.

– Вместо того чтобы ждать, когда Небеса смилостивятся еще раз, я бы лучше своими ножками пошла и отыскала его… Точно же! Обувь! Куда делись его ботинки?..

Обеспокоившись, девушка пулей вылетела из мастерской и побежала прямо в комнату, где они останавливались вместе с экономкой. Обувь небожителя валялась в углу. Девица Хон взяла ее и, все еще пытаясь отдышаться, вышла на улицу.

– Я ведь оставила послание во дворе того дома, неужели он меня не ищет? – кричала она, обращаясь к Небу. – И все равно я его найду! Я во что бы то ни стало отыщу его и нарисую!..

Затем она побежала в мастерскую и позвала:

– Кён Джудэк! Пока учителя нет, я выйду ненадолго… Ой! В-вы уже вернулись?

Чхве Вонхо, вновь оказавшийся на месте после недолгого отсутствия, один за другим рассматривал рисунки Хон. Похоже, после возвращения он даже не переоделся, а сразу направился в мастерскую. Наставник взглянул на девушку, словно бешеная собака, а затем снова сосредоточил внимание на рисунках.

– Выйдешь ненадолго, говоришь?..

– Н-нет… Когда это я так сказала? Никуда я не пойду.

– Ну конечно. То, что произошло позавчера, больше никогда не должно повториться, правда? И ты, кажется, совсем не знаешь, насколько ценна бумага… Потому что ты букашка, пожирающая деньги! Так, это – он, вот это – он… А это кто?

На рисунке, который показывал Чхве Вонхо, был изображен он сам.

– Это вы, учитель… то есть господин наставник.

– Хочешь сказать, я так выгляжу?

– Да.

– Ну нет же. Я все-таки как-то получше буду. А здесь слишком старый какой-то…

– А я вот сразу вас узнала, – сказала Кён Джудэк.

Чхве тут же замолчал.

– Вот-вот, даже если не знать, кого рисовали, сразу видно – учитель, – добавил другой художник. – Но вот с моим она промахнулась… Я покрасивее выгляжу.

– Нет, – вмешался второй, – вас двоих точь-в-точь нарисовала, а меня совсем уж каким-то уродливым…

– Дядя Чхунбок! – позвала Чхонги.

Кан Чхунбок, раскладывавший купленные краски, бумагу и прочие художественные принадлежности, остановился и посмотрел на нее.

– Нашей группе срочно нужна не бумага, а зеркало. Но хорошее! Не дешевое и не кривое. Потому что никто не знает, как выглядит его лицо; неважно, слепой или зрячий.

– Найти даже кривое зеркало – уже непосильная задачка, – посмеиваясь, ответил тот и продолжил раскладывать вещи.

– Нет, я все-таки получше выгляжу… – в непонимании покачал головой Вонхо. – А этот, последний, кто?

– Вы его не знаете. Я встречала этого человека всего раз. Мне было интересно, смогу ли я нарисовать того, кого видела только мельком.

Увидев лицо на рисунке, Чхве еще пуще закачал головой. Казалось, он где-то уже встречал этого мужчину. Наставник свернул все четыре листа бумаги и забрал их.

– Кён Джудэк! Держи Светлячка крепче!

– П-почему? Я ведь никуда не ухожу?..

Хотя экономка тоже не совсем понимала причины, она сделала ровно так, как ей велели, и обхватила девушку за плечи.

– Говорят, там горячка ходит.

– Правда? Откуда?..

– Вроде бы с севера. До центра Ханяна еще не добралась, но окраины уже перекрыли для проезда.

– Окраины Ханяна?.. А дорога в деревню у горы Инвансан открыта?

– Все, что находится за пределами района Сунхва, ограждено веревкой от нечистой силы. Деревня тоже. Холода в этом году поздние, вот горячка и пришла. Ничегошеньки хорошего в этой теплоте нет…

– Погодите! А как же люди из той деревни? И тех, кто живет в горах, тоже отделили… Неужели их так просто изолируют?

– Полагаю, что да.

– Но там же дети! Им нечего будет есть!

Все были крайне удивлены, поэтому в комнате поднялся шум. В этот галдеж вмешался Чхунбок:

– С голоду они не умрут. Кажется, это было вчера утром? В общем, говорят, что недавно те привозили на рынок отменный рис и обменивали его на другую еду. Кто-то скупил у них на горе все дрова. Когда я ходил к каллиграфам, все это обсуждали…

– Ничего себе! – Художники захлопали в ладоши. – Неизвестно, кто это был, но он спас им всем жизни. Опоздай он хоть на один день – и быть беде…

– Небеса помогли им. Удачливые ребята.

У Чхонги отлегло от сердца. Она почувствовала, как Кён все сильнее сжимает ее плечи.

– Это не простая зараза, Джудэк, – обратился Вонхо к экономке, пристально смотря на девушку в ее объятиях, – это горячка. Не забывай, что этой сумасшедшей запрещено выходить. Если вы обе, как позавчера, оставите «Пэк Ю», я сокращу твою зарплату. Имей это в виду.

Сила, удерживавшая плечи Хон, вдруг ушла и переместилась в руку, которая держала чужие ботинки.

– Я так старо выгляжу только из-за Светляка. – Выходя из мастерской, наставник пробормотал это так, чтобы все услышали. – Житья мне с ней нет… – И зацокал.

Однако стоило ему зайти в свою комнату и снять головной убор, он тут же заново развернул ее рисунки. Было сложно сдержать улыбку там, в мастерской, а здесь наставник мог безудержно в ней расплыться. Совсем нелегко передать человеческую внешность несколькими простыми штрихами, не прибегая к использованию цвета или сложных техник. Этому даже нельзя научиться. Это талант, который нельзя приобрести: с ним рождаются, причем совсем немногие.

– Не могу на нее злиться. Я живу ради того, чтобы наслаждаться ее рисунками, – засмеялся он.

Вонхо задержался на последнем рисунке. У юноши были приятные черты лица, и наставнику даже показалось, что он его уже где-то видел. Но где?.. Чхве отложил лист и принялся развязывать ворот на рубахе, чтобы переодеться, но его рука вдруг замерла. Он снова поднял рисунок.

– Его… высочество? Анпхён-тэгун?.. Да ну, не может такого быть. Ха! – Мужчина вернулся было к переодеванию, но вскоре опять потянулся к портрету.

– Ой, да это просто кто-то похожий. Всего лишь похожий парень… – Отложил бумагу, вытащил одну руку из рукава и вновь схватил лист. – Да не он это! Конечно не он! Просто чем-то напоминает!..

Это случилось впервые за долгое время. У художников потекли слюнки еще до того, как они сели за стол, – только и успевай их сглатывать. Именно благодаря тому, что девица Хон наконец пришла в себя и смогла съесть всю тарелку каши, на столе появилось такое разнообразие гарниров.

Чхве Вонхо сдерживал беспокойство. Художники сидели друг за другом, и Хон Чхонги заняла место в самом конце, так что ее и наставника разделяла вся группа. Через всю эту цепочку из людей девушка прокричала:

– Учитель!.. Ой, то есть господин наставник! Мне нужны деньги. Прошу, поручите мне побольше работы!

– Ты решила заняться записями в своей долговой книге? – спросил Чхве, орудуя ложкой.

– Ну… и это тоже, но кто знает, может, мне нужны будут эти деньги в будущем. Возможно, мне придется зарабатывать на хлеб для одного человека… то есть кое для кого. Раз уж ответственность с неба упала, значит, нужно ее на себя взять! Я обязательно его отыщу…

– Так ты снова куда-то собралась?

– Нет, я пойду не сейчас, а потом, когда вы разрешите. А до тех пор я никуда не денусь, честно! Поэтому, пожалуйста, дайте мне подзаработать, пока я тут нахожусь…

Вонхо прожевал еду и тяжело сглотнул.

– Светлячок… – Он решил спросить о том, что его так беспокоило. – Насчет того рисунка.

– Что?.. Ах, о нем?

– Где и когда вы встретились?

– В деревне, что рядом с горой Инвансан, когда мы ходили туда с Кён Джудэк. А почему спрашиваете?

Нет! Принц Анпхён никогда не пошел бы в такое место. Наставник с облегчением продолжил есть.

– А он симпатичный, – заметил один из художников, – если он и правда выглядит так, как ты его нарисовала.

– Ну и что с того? Он грубиян и обманщик.

– Откуда знаешь?.. Сказала же, что только мельком его видела.

– А разве приличные люди снимают с девушки накидку, если просто хотят узнать у нее что-то о деревне?..

– Я думал, ты сама сняла, потому что она тебе надоела.

– Нет! И вообще, он сразу перешел со мной на ты. Безобразие.

– И ты его ударила?

– Да нет же! Я что, каждый день кого-то бью?

– Бьешь. Не каждый день, но бьешь. Так было и с художником Чхве. Когда он уходил в академию, сказал, что больше не хочет, чтобы ты его мутузила…

– Это было недоразумение!

– Недоразумение? Хочешь сказать, ты его не била? Ты-то?..

– Ну… на самом деле ему всего-то три раза попало. И то только потому, что он пытался увернуться от удара с правой… Думаете, легко кого-то избить, когда он такой увертливый?

– О-хо-хо! Чхве расплакался бы, услышав это. От сердечной благодарности.

– Эй, хватит уже чхвекать. Он теперь в солидном месте работает. Уже давно чиновничий ранг получил, а вы все его «Чхве» зовете.

– Так что там с тем парнем, который сразу на ты? Неужели ушел, так и не получив по голове?

– Ну, он, хоть и нагрубил, разговаривал-то вполне благородно. На ты ведь тоже можно по-разному перейти… Кстати, как он там представился?.. Аннен? Анпхён?..

Ложка, которой Вонхо копался в еде, дрогнула.

– Так он представился принцем Анпхёном?.. Уму непостижимо.

Суп окончательно расплескался из трясущегося столового прибора. Художники, ухмыляясь, обменивались комментариями:

– А он бесстрашный. Даже низший чиновничий ранг себе приписать непросто, а он сразу на тэгуна замахнулся.

– Не то слово. Так шутить нельзя, а то проблем не оберешься.

– У меня тоже есть вопрос…

Учитель и девица Хон сидели на значительном расстоянии друг от друга, поэтому его слова не дошли до другого конца стола.

– А ты ему что?

– Поругалась! Еще сказала, мол, а я тогда – его жена!

– Эй, дайте мне сказать…

– Что-что ты ему сказала? Сдурела?! Что бы он там ни говорил, как ты могла выдать себя за…

– Я говорю, дайте мне сказать! Мне тоже есть что спросить!

После внезапного крика Чхве в комнате стало тихо. Все ошеломленно смотрели на него. Наставник откашлялся:

– Т-так вот! Получается, он сам представился как великий принц Анпхён?

– Да. Но я ведь тоже не дурочка! Какой тэгун пошел бы в ту деревню в одиночку, без единого стражника, который бы его сопровождал?

В одиночку? Какое облегчение… Настоящий принц Анпхён никогда бы так не поступил.

– А дальше? Ты ему не поверила, а он что сказал?

– Захохотал как сумасшедший.

Как сумасшедший?.. Сумасшедший, значит… Этим словом вполне можно было бы описать его высочество.

– А во что он был одет?

– Да не очень-то хороший на нем был наряд…

И все-таки нет! У тэгуна сильнейше развито чувство прекрасного; он настоящий франт, который ничего не станет носить невпопад. Будь это настоящий принц Анпхён, он точно не вышел бы на улицу в чем попало. Выдохнув, наставник снова поднял ложку.

– …По крайней мере, верхняя одежда. А под ней вроде дорогие шелка… Да и конь у него что надо.

Вонхо стряхнул только что набранный рис из ложки.

– Хорошо, что у меня глаз на людей наметан. Вот кто-нибудь другой бы на моем месте поверил его миловидной мордашке! Внешность у него очень колоритная… В конце концов я тоже стала ему «тыкать», все равно мы примерно одного возраста.

Они одного возраста?.. Он не мог сказать наверняка, сколько лет принцу Анпхёну, но они и правда могли оказаться ровесниками. Да и внешность у него, как было сказано, колоритная.

– Ну что… Сказал, что если мы снова встретимся, то он ждет от меня извинений или что-то в этом роде. В общем, в мире полно сумасшедших… Но я все-таки не думаю, что он плохой человек.

– Вот оно что, – засмеялись художники, – грубиян и обманщик, но человек хороший?

– Ну да! Обманщики всегда кажутся приятными людьми. – Она захохотала в ответ.

Приятный характер – тоже про принца Анпхёна. Это, конечно, невозможно, но если тот мужчина в самом деле был тэгуном, а Светлячок вела себя с ним как обычно, то закрытие «Пэк Ю» всего лишь вопрос времени. Эх! Все равно она уже натворила дел. Разве Хон сама только что не сказала, что представилась его супругой, а потом и вовсе на ты перешла? Нельзя, чтобы это действительно был принц Анпхён… И вообще, это никак не мог быть он. Несмотря на уверенность в этом, наставник не мог избавиться от тревожного чувства.

А Чхонги и понятия об этом всем не имела.

– Кстати, тот придурок… то есть художник Чхве, уже дослужился до ранга?

– С чего ты вдруг о старинных врагах заговорила? Давно уже. Не знала, что ли?

– Не знала… Много времени уже с ним не виделась.

– Как это? Он же заходит сюда время от времени.

– Правда? И почему мы ни разу не пересеклись…

Джудэк, подвинув закуски на столе перед девушкой, свои тоже вставил свое слово:

– Он часто приходит поесть. Но убегает сразу, как заканчивает.

– Ни разу не видела его тут после того, как он ушел в академию. А ведь четыре года прошло уже. Мы встречались несколько раз на улице, но этот человек меня полностью игнорировал! Чхве Гён, чтоб тебя!..

– Ну и правильно, что игнорировал. Ты же его так лупасила.

– Да не била я его! Ну, только трижды. И то в детстве…

– Он тоже странный. Тебя саму видеть не хочет, а на картины твои полюбоваться – первый в очереди.

Все дружно рассмеялись. Только Чхве Вонхо ушел глубоко в себя, и Хон Чхонги растерянно молчала, не понимая, над чем они хохочут. Художники вспомнили, как Чхве Гён заходил в их мастерскую. У него всегда был такой вид, будто вот-вот умрет от недосыпа, и бывшие товарищи по группе очень переживали за него: все были в курсе, как сильно нагружают сотрудников академии. Еще они беспокоились о целости и сохранности его рук.

Как только Чхве Гён заходил, он объявлял:

– Я сейчас ненадолго глаза прикрою – и пойду.

Но прежде чем закрыть глаза, он рассматривал разбросанные вокруг рисунки. Среди них он легко отыскивал работу Хон Чхонги: у Чхве Гёна была удивительная способность определять ее по одному только уголку или краю бумаги.

– Это же собачья блошка нарисовала?

Блохой собачьей Чхве Гён называл девицу Хон. Когда художники кивали, он просто подолгу смотрел на ее картину. Порой в такие моменты он вовсе забывал про обещание прикрыть глаза, рассматривал рисунок и уходил. Как будто на самом деле он был здесь вовсе не ради сна. Художник искал полотна Чхонги так, как люди ищут воду в пустыне. Поэтому он за все четыре года не видел ее лицо, но знал почти все ее работы.

– Если все так, как вы рассказываете, то этот вшивый пес и правда вшивый! Я за все это время ни разу не смогла посмотреть на его картины, хотя очень хотела, а этот наглец приходил и тайком поглядывал на мои!

Вшивым псом девица Хон звала Чхве Гёна.

– Он не тайком поглядывал, а очень даже уверенно и основательно их изучал, – смеялись художники.

– Сначала нужно показывать свои работы, а потом уже просить чужие! Он нарушает золотое правило! Ух, только попадись он мне…

Чхве Вонхо жевал еду, словно грыз камни, и вовсе не слышал чужого ворчания. Он потянул за руку Кан Чхунбока, который стоял рядом и слушал рассказы сидящих за столом, посмеиваясь вместе с ними. Мужчина вопросительно взглянул на владельца «Пэк Ю».

– Никто не искал нашего Светлячка?..

– Что?.. Плохо вас слышу.

Наставник приблизился к Чхунбоку и прошептал в ухо:

– Я спрашиваю, никто не искал Светлячка?

– Нет.

– Если кто-то спросит, скажи, что не знаешь ее. Или скажи, что ее нет.

– Почему? Неужели это и правда был его высо…

– Нет! Не может такого быть! Это невозможно!

– И о чем вы там только шепчетесь?..

Теперь уже слова Чхонги никак не долетали до другого конца стола. Двое продолжали секретничать:

– Тогда зачем…

– Я беспокоюсь. Лучше быть осторожнее, хуже от этого все равно не станет. У меня есть святая обязанность – защищать наш «Пэк Ю». Я не могу позволить, чтобы его закрыли.

– У нас проблемы?.. Почему эти двое такие серьезные? Учитель!

Когда рядом с ними громко заговорил один из художников, оба повернулись в их сторону. Шумный разговор был прекращен, все сосредоточили взгляды на Чхве Вонхо и Кан Чхунбоке.

– Н-на что вы так смотрите?

– О чем вы так серьезно разговариваете? Мы же беспокоимся.

– Неужели нашу группу хотят свернуть?..

– Что? Нет, конечно, просто… Ах да! У академии появилась работенка для нас, ее мы и обсуждали.

– Академия? Только не это…

Художники взбунтовались. Среди участников «Пэк Ю» были те, кому когда-то приходилось работать в академии, поэтому даже слышать о работе оттуда им было тошно. К тому же требования к художникам там чрезвычайно высокие, а оплата труда печально известна своим крошечным размером. Заказы от академии были хорошей работой для тех, кто хотел приблизиться к властным кругам, но они же ужасно раздражали тех, кто когда-то сбежал оттуда сам.

– «Чхон Мун» не смогли выполнить нашу часть работы, а мы сейчас не в том положении, чтобы выбирать!

Художникам ничего не оставалось, кроме как согласиться. Наконец-то им есть над чем работать, и, хотя дело сложное, каждому точно за него заплатят. В академии и такого не было, зато пахать приходилось до крови из носу. Никто из них не мог вспомнить и пары раз, когда удавалось принести домой хотя бы зернышко риса: на художников вешали чиновничьи ранги и заставляли голодать до скончания века. Знать смотрела на них, постукивала свой живот, раздутый из-за всех государственных денег, щедрых взяток и земель, которыми она владеет, и говорила, что из-за их происхождения, даже если те займут государственную должность, они ни за что не смогут понять благочестивую жизнь в нищете, достойную истинного конфуцианца, – слова, которые ни за что не сказал бы человек, чьи дети умирают от голода.

– Учитель, то есть господин наставник! Можно и мне в этот раз взяться за работу?..

– Тоже хочешь?

– Я же говорила, что надо заработать денег…

– За деньги… – Вонхо на мгновение задумался, а затем все же кивнул. – Ладно, это всего лишь обереги. Возьмешь один на себя.

– Я смогу сделать три…

– Я же сказал, возьмешь один!

– Но один – это слишком…

– Не хочешь? Тогда не делай.

– Я так не говорила! С удовольствием возьмусь! Кстати, дядя Чхунбок, у вас есть «Тысячесловие»?

– Зачем оно тебе?

– Я хочу выучить иероглифы. Это так неудобно – не уметь писать… Вдруг они мне снова когда-то понадобятся.

– Понял. Дам тебе одну книжку.

Чхве Вонхо все никак не мог справиться с усилившимся беспокойством и отложил ложку. Тарелки на столе уже были начисто опустошенными.

– Ах! – вскрикнул советник Хван[29] и рухнул на пол. – В-ваше величество, сзади…

– Что сзади?.. Поднимайтесь же!

– Сзади вас… дух почившего вана…

Нечто, находившееся за спиной короля, было призраком вана Тхэджона. Он ясно это видел. Тхэджон выглядел точно так же, как при жизни, и даже был в королевской мантии. У советника по всему телу пробежали мурашки, а руки и ноги задрожали.

Однако его величество лишь тихо посмеивался в ответ:

– Поднимите голову и посмотрите внимательнее. Это не дух, это картина.

Картина? Это портрет вана Тхэджона? Но почему он здесь? Хван Хи медленно поднял голову и увидел четкие очертания призрака. Изображение бывшего короля выглядело так, будто тот вот-вот поднимется с трона; хотите сказать, это правда всего лишь картина? На полотне виднелись украшения из шелка, но они были едва различимы глазам, прикованным к картине. Советник поднял свое старческое тело, но все его конечности до сих пор дрожали.

– Э-это…

– Сожалею, что вам сегодня пришлось остаться во дворце. Вам, наверное, тяжело работать по ночам. Наследный принц все еще плохо справляется с бумажной работой…

– Не стоит, ваше величество. Я так сильно задерживаюсь исключительно потому, что не способен оказать должную помощь наследному принцу. Но, ваше величество, откуда вы взяли этот портрет? Я думал, у меня сердце остановится…

– Не хотел вас напугать, – ответил ван, глядя на картину. Он смотрел на нее еще до того, как в комнату вошел советник.

Пламя свечи качнулось на ветру, и выражение лица Тхэджона будто бы изменилось.

– Ах! – вздохнул министр.

Он знал, что это просто картина, но все же не мог этому не удивиться. Как портрет может выглядеть до такой степени реалистично? Живее, чем сама жизнь. Насколько поразительна работа художника, неужели это…

– Ваше величество, разве не об этой картине ходили слухи?..

Король ответил, не отрывая взгляда от полотна:

– Слухи… Их раздувают и переиначивают с учетом вкусов каждого, кто их распускает. А вы о чем конкретно?

– Говорят, что Ким Мунун получил должность надзорщика, а Кан Юнгук из академии сказал, что нарисовал этот портрет самостоятельно…

Ким Мунун и Кан Юнгук! Их считали двумя ведущими художниками во времена правления Тхэджона. Если первый был лучшим в жанре сансухва, то второй лидировал в портретах правительственных фигур: его называли «тот, кому руки достались от бога». Поэтому их отношения были похожи на сопернические, где каждый вдохновлял другого работать на износ. Наверное, было ошибкой ставить их двоих трудиться над одним портретом. Все сразу сказали, что два тигра не смогут ужиться в одной клетке. По завершении работы Ким Мунун, также известный по прозвищу Чхонбон, ушел из профессии, а Кан Юнгуку пришлось отрезать палец. Ван едва заметно кивнул.

– Но как эту картину могли оставить?..

– Я хранил ее втайне. Забрал прямо перед сожжением. Я ослушался королевского приказа.

– Ваше величество, вам нельзя хранить этот портрет. По слухам, он…

Не меняя взгляда, ван улыбнулся и сказал:

– А как вам картина? Разве нарисованный Тхэджон не похож на моего отца?

– Похож? Да он целиком и полностью выглядит как ваш предшественник еще при жизни! Поэтому картина и пугает…

– Мне тоже так кажется. Но в тот момент ему никто об этом так и не сказал. Потому что не смог. А отец был в ярости от того, что ему принесли портрет, который совсем на него не похож… Кто осмелился бы сказать ему правду? Даже я не сумел…

Было ли корнем зла то, что предыдущего вана изобразили слишком честно? Советник находился в ссылке на тот момент, так что он не мог знать правды. Лишь по прошествии некоторого времени до него начали доходить разные слухи, которые при дворе передавали из уст в уста.

Ван закрыл глаза и вспомнил ту пору. События в его голове хранились во всех деталях, ведь он неоднократно к ним возвращался. Эта картина была завершена на следующий год после его восшествия на престол; другими словами, в год Желтой Свиньи. Тот год стал адом для каждого на чосонской земле.

Ему помнилась даже точная дата – седьмое июня по лунному календарю… Возможно, сам портрет был завершен и раньше, но именно в тот день Тхэджон, к тому моменту уже добровольно отрекшийся от престола в пользу сына, увидел картину. Тогда же Кан Юнгуку отрезали два пальца правой руки: большой и указательный.

Он больше не смог рисовать, а потому оставил свою должность в художественной академии. Тогда вслед за ним оттуда ушли многие сотрудники, и оставшихся было значительно меньше. Из-за этого работа в академии встала. Можно сказать, что это был первый случай забастовки художников.

– Но почему вы внезапно достали ее посмотреть?..

– Не то чтобы внезапно… Я периодически на нее поглядываю. Просто в последнее время это стало происходить немного чаще. Господин советник!

– Да? Вы что-то хотели спросить, ваше величество?..

– Я не зря повесил эту картину и стал ждать вас. Есть кое-что, о чем я хотел узнать.

Ван, все это время смотревший только на портрет, повернулся к советнику. Тогда Хван Хи увидел лица нынешнего короля и его предшественника в одном поле зрения. Он сосредоточил взгляд на собеседнике, и черты нарисованного правителя размылись.

– Я старею. День за днем я становлюсь все ближе к отцу… Мы с ним похожи?

В покоях вана гулял небольшой сквозняк, на который наиболее резко реагировал свет свечи. Лицо правителя на портрете шевельнулось: зрачки задрожали, мимика дрогнула, а борода колыхнулась. Пораженный, советник сфокусировал взгляд на нарисованном почившем короле. Ему просто привиделось. Он схватился за сердце, которое все еще безудержно колотилось. В отчаянном желании уйти от картины подальше Хван Хи неосознанно сделал пару шагов назад.

– Вы совсем разные.

– Да? А мне говорили, что я все сильнее напоминаю отца. Вот я и спросил.

Люди, которые хорошо помнили, как выглядит Тхэджон, думали, что нынешний ван все больше и больше походит на него. Сначала и Хван Хи так думал, но ровно до тех пор, пока не увидел эту картину. Он внимательно рассмотрел лицо почившего короля, а затем стал пристально вглядываться в лицо вана, стоявшего прямо перед ним. Тогда ему вспомнилось еще одно лицо – на другом, официально признанном сейчас портрете вана Тхэджона, по которому совершают обряды поминовения. Именно этот портрет когда-то понравился Тхэджону больше других. Хотя после этого полотно терпело разные происшествия, неоднократно подвергалось реставрации и воспроизведению, оно мало чем отличалось от своего первоначального вида.

Советник снова перевел взгляд на лицо нынешнего вана. Когда он постарел, стал напоминать того Тхэджона, что изображен на официальном портрете. Лицо на принесенной ваном картине мерцало в свете свечей. Если ему не изменяет память, то именно так, а не иначе, и выглядел предыдущий правитель. Но со временем то полотно, по которому его поминают, и стало считаться правильным изображением короля. И постепенно воспоминания о ване изменились. Так медленно, что никто и не заметил…

«Уху-ху!»

Сова? Двое одновременно взглянули на дверь. Звук все приближался, и в этот раз птица снова была не одна. Чувствовалось, как люди спешно копошатся вокруг ванских покоев. Король вернул взгляд к картине. Повторив за ним, советник посмотрел туда же.

– Это всего лишь портрет отца, который его сын достает в моменты, когда скучает. Не надумывай лишнего… Все остальное – слухи.

– Так же, как то, что не все слухи – правда, верно и то, что не все слухи – ложь. Говорят, что этот портрет живой…

– Как думаете, мой третий об этом слышал?

Хван Хи сдержал вздох. Он удивился даже сильнее, чем когда увидел здесь эту картину.

– Прошу, держите это в секрете от Анпхёна. Для него это не портрет его дедушки, а одно из произведений очередного легендарного автора. Даже думать об этом тошно. – Он покачал головой.

Советник активно закивал. Если Анпхён-тэгун узнает – надоесть точно успеет всем.

– Я уже догадался. Мне бы тоже не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал о том, что я сегодня видел.

– Ваше величество! Мне жаль об этом говорить, но…

По кричащему снаружи голосу можно было догадаться, в чем дело. В этот раз совы снова заухали у кабинета вана.

– Подождите там. Я сейчас выйду.

Евнухи собрали полотно и перевязали его веревкой. В это время ван надел толстую мантию.

– Советник Хван, пойдете со мной?

Тот не хотел смотреть на сов, но у него не оставалось другого выбора, кроме как последовать за правителем. Король и многие из его свиты вышли во двор рабочего павильона дворца. Как и предполагалось, на крыше здания сидело несколько птиц.

– Неужели так было и в прошлый раз? – ошарашенно произнес Хван Хи.

– Да. И откуда они только взялись…

«Уху-ху-ху!»

Сова, угрожающе взмахивая гигантскими крыльями, пролетела над толпой и приземлилась на крышу. Другая непонятно откуда взявшаяся птица вспорхнула прямо над головами людей, съежившихся от страха, и тоже оказалась наверху здания.

Советник посмотрел на вана. Тот, будто подначиваемый этим взглядом, кивнул и обратился к евнуху, стоявшему рядом:

– Прикажи завтра до рассвета провести обряд хэгведже.

Советник не отрывал глаз от короля. Седжон пытался избежать чужого взгляда, но в конечном счете сдался и не без вздоха добавил:

– Бедный Ха Рам… Болеет, а даже отдохнуть со спокойной душой не может. Слушайте меня! Приведите завтра чиновника Ха во дворец, как только взойдет солнце.

Хван Хи наконец отвернулся и посмотрел на сову. Ван, в свою очередь, поднял взгляд на бесчисленные звезды на небе. Ха Рама называют духом-хранителем ванского дворца. Только именно во дворце Кёнбоккун он и потерял зрение в результате необъяснимого несчастного случая.