19-й год правления Седжона

(1437, год Красного Змея)

22 ноября по лунному календарю

– Художник Хон.

Она словно говорила сама с собой: голос Чхонги всегда был таким, когда она обращалась к отцу. Девушка выглядела обессиленной, сидя сгорбившись перед ним, потому что все еще не до конца выздоровела. Он бросил на нее расфокусированный взгляд и никак особо не отреагировал.

– Нарисуйте, пожалуйста, хоть что-нибудь.

Девушка поставила перед ним бутылку. Он обратил внимание скорее на запах спирта, чем на голос собственной дочери:

– Нарисовать?

– Да. Прямо сейчас, нарисуйте.

Возможно потому, что это был первый за долгое время заказ на рисунок. Отец, разворачивающий бумагу, выглядел взволнованно.

– Какой рисунок вы хотите? – Его речь была невнятной из-за принятого алкоголя.

– Я хочу, чтобы вы написали лицо своей дочери.

– Дочь? – Его руки замерли. – Нет у меня никаких детей.

Чхонги сомкнула веки. Затем, глубоко вдохнув, медленно раскрыла глаза и с улыбкой произнесла:

– Подумайте хорошенько. У вас есть дочь, ее зовут Хон Чхонги. Вы сами придумали это имя.

Она знала, что ответит отец. Ей не хотелось этого слышать, но промолчать она не могла.

– Хон Чхонги… Да, была. У меня была дочь, но она умерла сразу после рождения, так что сейчас у меня нет детей.

– Вы ведь знаете о «Пэк Ю»?

Отец слабо кивнул.

– Помните, вы продали им своего ребенка? Это и есть Хон Чхонги.

А теперь он отрицательно покачал головой. Отдав дочь в «Пэк Ю», он получил за нее бутылку выпивки, но даже этого вспомнить не мог. В тот момент мужчина уже был в состоянии, когда не мог осознавать, что это действительно его ребенок.

– Сказал же, она мертва…

Ядовитый запах спирта и отец-пьяница, не помнивший собственную дочь.

– Что ж… По крайней мере, нарисуйте меня.

Только тогда он взглянул ей в лицо. Хотя отец постепенно трезвел, его глаза все так же смотрели на собственную дочь как на незнакомку. Они встречались три или четыре раза в год, но его взгляд совсем не менялся. Даже тогда, когда они виделись дома. Встречались они спустя три месяца, три дня или всего через сутки – его глаза всегда выглядели так, будто он видел Чхонги впервые. И она тоже обращалась к нему как к незнакомцу:

– Вы когда-нибудь боялись коснуться кистью бумаги, хотя очень хотели что-нибудь нарисовать?

– Покажите мне художника, у которого такого не случалось.

– И что же вы делаете в таком случае?

– Я просто даю белому листу поглотить меня.

– А что потом?

Однако ответа не последовало. Пропитанный хмелем отец был полностью поглощен рисунком. Время от времени он мельком поглядывал на ее лицо, но даже тогда мужчина смотрел на нее скорее как на предмет. Его кисть ловко перемещалась по бумаге, но ничего не выходило должным образом – ни линии, ни пробелы между ними. Перекошенные белые пятна наполняли некачественную бумагу.

Отложив кисть, он посмотрел на лицо дочери. Как всегда доволен. После рисования отец выглядел как никогда счастливым. Бумага оказалась в руках Хон Чхонги. Нарисованное лицо совсем не имело черт, похожих на человеческие; это был портрет, на котором нет и намека на человека. Поэтому она не могла улыбнуться. Как и другие художники, отец не оставлял на готовой картине какой-либо подписи или печатей. В пьяном состоянии он по ошибке мог бы и подписаться, но, видимо, потому, что обозначать авторство вообще не было у него в привычке, такого с ним не случалось.

Девушка встала, подтолкнув бутылку вперед. Отец, вцепившись в нее, вылил содержимое себе в рот. Когда Чхонги уже развернулась и собиралась уйти, она услышала его бормотание:

– Мы опускаем кисть, чтобы закрасить пустоту. Черные линии туши раскрепощают белизну листа.

– Что вы… имеете в виду?

Однако он больше ничего не говорил, только продолжал пить. Казалось, он и сам не понял, что сказал. Потом отец укрылся соломенным мешком и съежился. Кён Джудэк, молча наблюдавшая за всем со стороны, набросила накидку на голову Хон и обняла ее, но узкие плечи девушки совсем не трясло от плача. Она время от времени приходила к отцу. Обычно такое происходило, когда ей хотелось как-то себя наказать.

– Вот куда ты идешь, едва поправившись?.. Пойдем уже.

Чхонги ушла, а там некоторое время гулял лишь холодный ветер. Поблизости долго никого не было, но потом кто-то другой подошел к художнику и остановился. Глаза отца Хон были сосредоточены на больших стопах приблизившегося к нему мужчины, а затем он посмотрел вверх. В это время незнакомец сел перед художником. Их взгляды встретились. На вид гостю было около сорока лет, и, в отличие от дочери, этого человека он, казалось, узнавал.

Не сказав ни слова, мужчина средних лет развернул перед ним ткань, в которую было что-то обернуто – это были несколько разных закусок, выпивка и два стакана. Увидев уже пустую бутылку на столе, он засомневался; но в этот момент отец взял принесенный им бутыль и плеснул немного в один из стаканов. Остаток он вылил себе в рот. Пришедший уже не пытался его отговорить, а просто поднял стакан и поднес к губам. Затем палочками подцепил кусок вяленой говядины и отправил его в рот. Но не себе, а художнику.

Между ними не происходило никакого разговора: гость просто продолжал класть еду на чужой язык. Отец Хон довольно вяло жевал, поэтому и палочки двигались так же. Медленно, неторопливо. Но мужчина без всякой спешки скормил ему всю принесенную еду. С опустошенной бутылкой, таким же стаканом и блюдами, завернутыми в ткань, он поднялся с места. Художник молча поправил на себе мешок и закрыл глаза прежде, чем тот ушел.

Мужчина средних лет глубоко вздохнул и ушел прочь. Путь предстоял длинный, а он был глубоко погружен в собственные мысли. Покинув тихую улочку, мужчина прошел через безлюдный переулок и оказался на оживленной дороге. Если пройти чуть дальше, можно было выйти на улицу Юкджо, но он свернул в район, где располагались большие и малые правительственные учреждения. Мужчина вошел в одно из них, значившееся государственной художественной академией.

Слуга, находившийся во дворе, подбежал и отвесил поклон.

– Вы вернулись?

Он кивнул и ответил вопросом на вопрос:

– Я опоздал?

– Нет, все едва собрались, господин художник.

Мужчина средних лет – мастер Ан Гён – передал сверток ткани:

– Отнеси это в мою комнату.

А затем быстрым шагом пересек узкий двор. Миновав центральное здание правительства, он открыл дверь и зашел в канцелярию. Около двадцати художников сидели друг напротив друга за огромным столом посреди комнаты. Они разом поднялись со стульев, когда увидели входящего. Только двое остались на месте: один из них был выше Ан Гёна по рангу, а другой дремал, опустив голову. По ту сторону стола, сложив руки, стояло больше десяти студентов академии. Они поклонились. Ан Гён бросил взгляд на спящего художника: хотя лица не было видно, он знал, кто это, ведь Чхве Гён среди них был единственным, кто мог бы задремать даже после двух дней отдыха. Почувствовав, куда направлен взгляд Ан Гёна, сосед по столу пнул Чхве Гёна по ноге.

– Художник Чхве! Встаньте же…

Он как мог приглушил голос, но этого оказалось недостаточно, чтобы Ан Гён совсем его не услышал. Чхве Гён приоткрыл один глаз и, оценив ситуацию, встал, однако тут же снова впал в дрему. Ан Гён глянул на студентов, вздохнул и сказал:

– Вы можете идти.

Они заколебались, но все-таки тихо вышли из комнаты. Эти студенты все еще учились рисовать, и ни у кого из них не было навыков, которые можно было бы сразу применить на практике.

Когда Ан Гён сел за стол, другие последовали его примеру. На этот раз Чхве Гён был единственным, кто остался стоять. Сосед дернул его за полы халата, чтобы заставить сесть; тот плюхнулся на место и продолжил спать.

Ан Гён перевел взгляд на своего единственного вышестоящего.

– В это солнцестояние мы едва управились с картинами-оберегами.

– Если бы не помощь соратников из «Чхон Мун», дело было бы совсем худо…

Художник на мгновение замолчал. Рабочих рук у них всегда не хватало, но в этот раз всему виной было то, что многих сотрудников привлекли в строительные работы и кустарный промысел. Не считая студентов, которые толком не могли им помочь, двадцать с лишним художников были вынуждены проводить бессонные ночи за работой. К тому же среди них не было ни одного, получившего земельный надел за чиновничий ранг, в связи с чем им приходилось выполнять индивидуальные заказы в свободное время, чтобы не голодать. Так за два выходных дня никто из них как следует не отдохнул. Именно поэтому Чхве Гён сейчас дремал. Хотя он и брал дополнительную работу, он все-таки оставался сотрудником академии, за что его следовало поблагодарить.

Каждый год находились мастера, которые не могли пережить этот период и оставляли рабочие места. Обычно они уходили в частные объединения художников, а в последнее время «Чхон Мун» как раз забирал всех тех, кто покинул стены государственной академии. Часть их заказов в этот день солнцестояния также была передана в художественную группу «Чхон Мун». Раньше такие работы распределялись равномерно между столичными художниками, но сейчас они все стекали в одно место. Группа «Пэк Ю», в противоположность им, совсем осталась вне игры. Мнение Ан Гёна по этому поводу вообще не учитывалось. Это был лишь результат закулисных сделок чхонмуновцев и главы академии – художника Кима.

Ан Гён поднял лежавшую на столе бумагу и прочитал то, что на ней написано. Это было количество оберегов для ворот, которые необходимо нарисовать к Новому году. Он поднял голову и посмотрел на измотанных художников. Сколько останется сидеть за этим столом к январю? Половина из них уже была вне интереса Ан Гёна; в том числе те, кто заполучили свою должность скорее с помощью денег, чем с помощью навыков. Он больше беспокоился о второй половине. В «Чхон Мун» прилагают все усилия, чтобы забрать себе Чхве Гёна, но он останется, потому что слишком хочет заиметь чиновничий ранг. Те из них, чьи жены или близкие могут самостоятельно зарабатывать на жизнь, тоже выдержат. А вот насчет других художников он уже не был так уверен.

Справиться с ситуацией можно, расширившись и набрав больше студентов для обучения. Но это нереально. Самое большое препятствие – отсутствие финансовой поддержки от государства. Еще одна проблема – группа «Пэк Ю». У ее владельца Чхве Вонхо наметан глаз на таланты. Он находил их даже среди детей, которые и кисти в руках еще не держали. Он забирал тех, кто подавал надежды, еще до того, как они становились достаточно взрослыми, чтобы стать студентами государственной художественной академии. Но когда их умения достаточно возрастали, чтобы на них можно было зарабатывать деньги, их всех забирали в «Чхон Мун» или сюда.

– Какой же ты слабак, Чхве Вонхо! – цокнул Ан Гён и отложил бумагу в сторону. – Мы возьмем на себя только половину этой работы. Больше этого – уже слишком.

Его решение вызвало протест среди художников:

– Половина тоже слишком.

– Наши семьи умирают от голода. Дайте нам время, чтобы заработать себе на пропитание. Или хотя бы выдайте рис…

– Не волнуйтесь, мы предоставим всем питание… – успокаивающе говорил Ким.

– Да не для нас, а для наших детей!

В академии действительно кормили сотрудников, но это были всего один-два приема пищи в день. С таким же успехом можно было и работать где-нибудь за гроши. Трудись они в частном объединении, а не здесь, эта пора была бы золотым временем, а не «сезоном смерти», как ее тут прозвали.

Хотя все были вовлечены в шумные словесные баталии, Чхве Гён продолжал крепко спать в той же позе.

– Тогда другая половина дел отойдет к группе «Чхон»…

Художника Ким прервали слова Ан Гёна:

– А что насчет «Пэк Ю»?

– Разве там есть годные художники? – недовольно ответил он. – Раньше «Пэк Ю» хоть что-то из себя представляли, но сейчас…

– И сейчас тоже.

Это сказал уже не Ан Гён. Все обернулись на голос. Крепко спавший и даже не поднимавший головы Чхве Гён сказал это. Он продолжил говорить, так и не разомкнув глаз:

– Там есть кое-кто, он умеет держать кисть. И другие художники не так плохи, в сравнении с некоторыми нашими…

– И все-таки «Чхон Мун»…

Чхве Гён не стал дожидаться, пока Ким закончит говорить. Он встал и произнес:

– Пускай «Пэк Ю» сейчас не в лучшем состоянии, их способности никуда не делись. Там есть больше, чем кажется на первый взгляд.

Отодвинув стул, он подошел к двери. Остальные, испугавшись, закричали громким шепотом:

– Эй, ты куда? Не проснулся еще, что ли?..

– Если продолжим здесь сидеть, к нашему мнению даже не прислушаются, поэтому лучше уж использовать это время для сна. Насчет моей доли доложите позже.

Никто не посмел его задерживать. В других местах влияние приходило вместе со статусом, но в академии оно зависело от уровня мастерства. Хотя Чхве Гён не имел высокого ранга, у него была сила его способностей, ведь когда дело касается написания портретов, его не может заменить никто. Чхве Гён остановился, прежде чем открыть дверь.

– Ах да! Двигаться легче хотя бы на двух ногах. «Чхон Мун» – это хитрая кумихо. Предоставляя им монополию на наши заказы, мы обнажаем спину для внезапного удара.

Еще не отошедший от сна художник вышел из павильона. Едва дверь за ним закрылась, Ким и Ан Гён встретились взглядами. Первый пожал плечами и незаметно кивнул.

Он продолжал ворочаться. Юноша пробовал лежать сначала на одном боку, потом на другом, а затем вовсе лег на живот; но какую бы позу Рам ни принимал, он все никак не мог устроиться удобно. Ему никогда раньше не было так некомфортно спать. В конце концов Ха Рам сел. Он развел ладони вверх, но не видел ничего, даже собственных рук. Один лишь красный цвет застилал его глаза. Юноше казалось, что в его объятьях однажды было нечто, чего он не мог видеть, и чувство покоя, которое он тогда испытал, сделало неудобным его нынешнее спальное место. В его ушах эхом отдавались голоса той нищенки и проходившей мимо девушки.

Совсем рядом раздался голос Мансу:

– Вам что-нибудь нужно?

Он звучал взволнованно. После выхода на улицу еще не до конца выздоровевший Рам заново простудился. Из-за этого его возвращение во дворец задерживалось, чтобы не разносить там болезнь.

– Там… кажется, Дори вернулся.

Мансу, задержав дыхание, навострил уши, ярко улыбнулся и выбежал из комнаты.

– Это Дори!

Снаружи послышался шум: скрип открывающихся ворот, грохот телеги, запряженной волом, суета чернорабочих, гулкие звуки, льющиеся по двору. Хохот Дори и Мансу становился все ближе.

– Тебе не тяжело? Ты проделал такой долгий путь и даже вещи не успеваешь разложить, как уже принимаешься за дела господина Ха…

Рам неловко улыбнулся. Мансу, кажется, был совсем недоволен покупкой огромного количества дров и сейчас пытался облегчить свою досаду, рассказывая о ней Дори.

– Все в порядке. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что мне не выдалось возможности как следует поздороваться с нашим господином Мансу! – Он рассмеялся.

Шаги двух людей превратились в поступь только одного. Дори, вероятно, подхватил Мансу и прямо сейчас направлялся с ним в комнату. Мальчишка всегда нервничал в присутствии Ха Рама, поэтому вел себя крайне послушно, но с Дори он был совсем как ребенок.

– Вы задорого взяли эти дрова, да? Я же прав?

Радостный смех. Дори всегда хохотал больше, чем говорил. Юноша почувствовал, как он приблизился и опустил Мансу на пол, а затем сел. Он также чувствовал, как мальчик подошел к Дори сзади и оплел руками его шею, как если бы тот нес мальчика на спине.

– Мне жаль, что я отправил тебя с поручением, не дав возможности поздороваться с Мансу.

Шутливое замечание Рама Дори встретил громким хохотом.

– Там еще не все дрова принесли? – Этот вопрос у Рама возник из-за звуков, доносившихся со двора.

– Да, еще не все доставили в деревню. Если я оставлю то, что принес, и вернусь туда прямо сейчас, то должен успеть до вечера… Это обязательно делать сегодня?

– Хм… Если возможно, то да.

– Сделаю все, как скажете. Но зачем вам столько дров?..

– Даже если бы я этого не хотел, я определенно в долгу у тех жителей. И лучше бы мне поскорее его вернуть, пока мой долг не превратился в их гнев и не настиг меня.

Он вытянулся, устремив невидящий взгляд на Дори. Тот оттолкнул Мансу, повисшего у него на шее, и тоже выпрямился, чтобы соответствовать статной позе Рама.

– Ну и достаточно их жалеть. Внакладе с этого я не останусь… А склад возле южных ворот Ханяна ведь сейчас пуст?

– Да. Его оставили пустым, но в течение этого месяца туда что-то должны завезти.

– Завтра же выкупи все дрова, которые есть в городе. И те, что потом привезут. Они должны быть дешевыми, раз холода в этом году не так суровы. – Рам посчитал кое-что на пальцах. – Ровно через двадцать дней я перепродам их. Но в два раза дороже.

Дори почесал лоб. Это был совершенно нелепый план. Хотя в некоторых районах города и за его пределами была запрещена вырубка леса, никакого дефицита и в помине не было, потому что дрова туда завозили из других городов, как, например, те, что он купил в этот раз. Таким образом, запас дров, в отличие от других товаров, было несложно пополнить, даже если его целиком раскупили. А если в столице перестанет их хватать, то власти вполне могут временно разрешить вырубку леса в ранее запрещенных для этого местах.

Однако Дори покачал головой и с улыбкой сказал:

– Понял вас.

– Заканчивай работу до завтра и хорошенько отдыхай. Имей в виду, ровно через двадцать дней надо будет их продать. Даже если выручишь совсем немного, по крайней мере это окупит твой труд.

Хорошо бы просто не понести убытки, не говоря уже о зарплате. Он надеялся получить еще хоть какие-нибудь объяснения, но юноша явно закончил говорить. Не было особых причин, по которым Дори согласился сделать так, как велено, без лишних препираний. Просто это был Ха Рам, который никогда не терпел неудач: он и в прошлом уже совершал подобные безрассудные поступки. И Дори в него верил.

– Что там с уездом Ичхон?

Когда юноша сменил тему, Дори поспешно достал оставленный узелок с вещами и развязал его.

– Я купил землю, которую вы просили. Это было несложно: Ичхон большей частью относится к сельским угодьям. Предыдущие владельцы оказались в тяжелом положении, поэтому были согласны продать участок по низкой цене. Около половины территории легко будет превратить в сельскохозяйственные поля, а другая половина, на окраине, совсем неплодородна. Я все равно купил ее, но…

Документ на владение землей, который достали из узелка, оказался в руках у Рама.

– Купил – и славно.

– Я нанял рабочих, чтобы разрабатывать плодородную часть, но что делать с остальной землей?

– Просто оставим ее в покое на некоторое время. Лет на десять. Ты ездил в Онян?

– Да. Встретился с чиновником Мэн.

– Как его здоровье?

– Он не выглядел совсем уж плохо… но точно подвял.

Рам глубоко вздохнул и пробормотал себе под нос:

– Неужели свет звезды Тхэса поблек?..

Он еще не знал об узоре звезд в ночь зимнего солнцестояния; о том, что созвездия Демона и Ивы взошли на небосвод. Справившись о благополучии чиновника Мэн, Рам заинтересовался состоянием звезды Тхэса. К тому же где-то сейчас военному из личной королевской гвардии Ким Чонсо должна была прийти оплата работы, которую ван ранее ему поручил. Это не могло не волновать Ха Рама, но нельзя было узнать обо всех этих вещах, не вернувшись сначала во дворец. Его тело еще не полностью восстановилось, и ему только предстояло больше узнать о том, что происходило, когда он потерял сознание, но причин для возвращения к работе становилось все больше.

Мансу заметил этот внутренний конфликт и с мольбой в голосе произнес:

– Может, еще немного отдохнете? Все равно, если пойдете сейчас, вас запрут где-нибудь, как в темнице, и еще месяц и шагу не дадут сделать…

– Ах да! Я спросил у жителей деревни, – воскликнул Дори, и красные глаза Ха Рама обратились к нему, – они говорят, что в этом доме делают пигменты. Все время, кроме зимы.

– Пигменты? Киноварь!

Принц Анпхён говорил, что красные иероглифы на одежде Рама были написаны киноварью. Со своим богатым опытом в живописи его высочество не мог ошибаться. Тогда выходит, что текст написан красным цветом, потому что в доме он легкодоступен, и во всем этом не было никакого скрытого смысла?

– В том доме производят пигменты, поэтому туда постоянно заходят люди, связанные с работой с красками. Говорят, некоторые заказывают редкие виды пигментов и сами приходят их забирать. Еще говорят, что никогда не видели никого подозрительного, кто сновал бы там. Деревня-то бедная, воровать нечего, кому она будет интересна?

– Пигменты обычно нужны шаманам, буддийским монахам, художественной академии, частным объединениям художников, каллиграфам и прочим. Для начала надо поискать, нет ли среди них кого-нибудь, кто недавно был в этой деревне.

– Очень широкий круг поиска, но… я постараюсь.

– И мои потерянные ботинки! Они могут появиться в продаже, так что и о них поспрашивай.

Пропажа была не простой обувью. Она была целым произведением искусства, с огромным трудом выполненным лучшими мастерами. Если кто-то подобрал или украл эти ботинки, они окажутся на рынке, и тогда легко будет их распознать.

– Я закажу вам новую пару обуви. Сделать ее по образцу тех зимних, которые вы потеряли? Или мне попросить снять новые мерки у вас на дому?

– Скажи, чтоб делали по старым.

– Хорошо. Но тогда я и завтра не смогу отдохнуть. – Он засмеялся.

– Ах… Что ж, тогда ты можешь отдохнуть послезавтра, а потом разобраться с этим.

Дори захохотал, увидев смущенного Ха Рама. Он все равно не стал бы возражать, даже если бы чиновник заставил его работать без отдыха. Однако во взгляде напротив читалось сожаление. Выражение лица чиновника Ха было настолько участливым, что красные глаза совсем не казались странными.

Мать Дори умирала от болезни и голода, а юноша давал ей еду и лекарства, хотя мог бы просто не обращать внимания. Бесчисленное количество людей так и поступали, делая вид, что совсем ее не замечают. Но не Рам. Он остановился, глядя на умирающую женщину своими ничего не видящими глазами, несмотря на то что та была совсем немой и даже не могла умолять его о помощи. Поэтому для Дори красные глаза на чужом лице не были чем-то необычным. Ему скорее казались странными обычные темно-карие глаза, которые вполне могли, но почему-то отказывались видеть.

– Нет. Я сразу же узнаю. Хотя бы так отплачу вам за ваше благодеяние… за заботу обо мне и моей матушке.

– Твоей матери очень повезло с сыном. И тебе с ней тоже. Я окружил себя такими людьми, как вы, а потому ваше счастье передается и мне. Благодеяние никогда не бывает односторонним. Оно возвращается так же, как отдается. Так что лучше не говори так… Если тебе тяжело – сообщи мне. Если хочешь отдохнуть – отдохни. Я не настолько нищ, чтобы гнать с тебя семь потов.

– Хорошо. Тогда я сначала отдохну. – И он вновь расхохотался.

Ха Рам обернулся и посмотрел на закрытое окно. Его красные глаза, казалось, смотрели куда-то сквозь него, еще и еще дальше.

– Хон Чхон Ги…

Он произнес эти слова так, будто они не имели особого смысла. Его глаза оказались застланы слоями какой-то пелены, словно он был глубоко поглощен атмосферой произошедшего.

– Надеюсь… это просто чье-нибудь имя. Не послание о надвигающемся заговоре, а самое обычное человеческое имя.

Это было бы наиболее простым завершением дела о его исчезновении. Дори воспринял слова Рама с восторгом:

– Ах! Если это действительно чье-то имя, то было бы хорошо, окажись оно женским!

Мансу тоже воодушевился и присоединился к нему:

– Да! Сначала его странное высочество тоже настаивал на том, что господина похитила девушка. А потом он мгновенно передумал, увидев иероглифы «Хон Чхон Ги»…

– Вот было бы здорово, если б это была ваша судьба, господин…

Ха Рам с горькой улыбкой покачал головой. Красные глаза все еще были обращены к окну.

– С этими проклятыми глазами желание иметь пару было бы самой безнравственной и злостной жадностью с моей стороны.

19-й год правления Седжона

(1437, год Красного змея)

23 ноября по лунному календарю

– Это работа в жанре сансухва, выполненная бывшим художником третьего ранга.

Голос гостя был полон гордости, когда он раскладывал перед Ли Ёном такой ценный для него свиток с картиной.

– Раз уж он сумел дослужиться до третьего ранга, разве его картины не должны отличаться необыкновенной красотой?

Когда принц, сидевший в расслабленной позе, не показал особой реакции, другой гость повесил свой свиток на стену и развернул.

– А что насчет этого? Этот пейзаж сансухва нарисован художником второго ранга.

– Ну… неплохо.

Это было сказано недовольным тоном. Чтобы хоть как-то поднять себе настроение, Ли Ён пригласил владельцев картин и провел смотр. Однако в этот раз, в отличие от прошлых мероприятий такого плана, его совсем ничего не увлекало. Принц, возможно, был бы менее кислым сейчас, если бы все его мысли не занимала та девушка, с которой он когда-то случайно встретился. Ха Рам тоже почему-то все никак не выходил у него из мыслей. В конце концов Ли Ён схватился за голову и повалился на пол.

– Ах! Ну и с какой стати он занял все мои мысли?.. Вот же проклятье!

Однако крик был совершенно безмолвный. Собравшиеся гости с недоумением посмотрели на Ли Ёна. Единственным, кого ни капли не удивила эта сцена, был его слуга, потому что его высочество уже не первый раз вел себя так странно. Принц был слишком потрясен ванским указом, который донес до него евнух, а по прошествии некоторого времени и вовсе начал вести себя вот таким образом.

Ли Ён поднялся с пола и снова сел, накренившись, однако совсем скоро опять наклонился вперед и ударил кулаком по паркету.

– Да будь он просто таким красивым и очаровательным – это одно… так он же еще и выше меня!.. Он!..

Оставив без внимания удивленные взгляды гостей, он снова сел и глубоко вздохнул. Не то чтобы ему не было интересно выяснить, кто именно оставил надпись «Хон Чхон Ги». И не то чтобы он вообще не задавался вопросами, где живет та девушка, кто она такая и чем она занималась в таком месте. Все же ему просто безмерно хотелось узнать, как она связана с Ха Рамом. Он говорил, что его воспоминания заканчиваются где-то на полпути, а после этого Рам еще два дня пробыл без сознания, поэтому неудивительно, что та девушка не знает его имени. А раз так, значит, нельзя быть уверенным, что они никак не связаны. Осталось выяснить, являются ли дом, в который вошла девушка, и дом, где держали Ха Рама, одним и тем же местом.

Хотя все эти вопросы, казалось, были практически разрешены, голову Ли Ёна занимал еще один: почему малыш Мансу упустил Ха Рама? Принцу настолько была интересна эта, казалось бы, несущественная деталь, что она мешала ему разобраться в более важных вещах. «Чиновник Ха упал в обморок, но Мансу этого не заметил, пошел дальше, и они разминулись? А потом девушка нашла Рама и перетащила его в ту деревню?»

Из всех версий эта была наиболее правдоподобной. Но выражение лица Мансу… он явно что-то скрывает! Принц снова свалился на пол и принялся дрыгать ногами.

– В этом что-то есть. В этом точно что-то есть!

Это неуловимое и непостижимое логикой «что-то» заставило Ли Ёна приложиться лбом об пол. Пока он продолжал судорожно лягаться, гости отходили от него все дальше и дальше, будто шарахались от сумасшедшего.

– Если та девушка и вправду перетащила Рама, то Хон Чхонги – это… Но почему тогда Мансу не заметил, как тот свалился на промерзшую землю, и прошел мимо? Он не видел, как Рам упал? Это вообще возможно?.. – Он вскочил с места и принялся ругать себя, на чем свет стоит: – Тьфу ты! Ну почему я такой глупец? Почему я продолжаю думать об этой бесполезной ерунде? Почему никак не могу переключиться на что-то еще?..

В ответ на эти слова принца Анпхёна, которые он по ошибке выпалил вслух, все присутствующие замахали руками, словно в групповом танце:

– Что вы такое говорите? Это же не имеет смысла!

– Если ваше высочество – глупец, то во всем Чосоне не сыскать разумных людей!

Если оставить все как есть, то слухов о том, что третий сын вана – сумасшедший, не избежать, и они вмиг распространятся по двору. Обеспокоенный этим, слуга повесил на стену свиток, принесенный принцем, и без разрешения развернул его. Картина привлекла внимание Ли Ёна, потому что это была работа в жанре сансухва за авторством горячо любимого им художника Ан Гёна.

– О-хо-хо! Чья же это картина? – спросил слуга.

Со счастливым выражением лица принц ответил:

– Она написана Ан Гёном еще в те времена, когда он был лишь художником восьмого ранга.

В отличие от него, приветливости у гостей заметно поубавилось. И взгляды были уже совсем не те, восхищенные, когда картину только-только повесили.

– Ваше высочество! Как вы можете выставлять такую посредственность, написанную низкоранговым сотрудником академии? Если только не хотите унизить собравшихся здесь людей…

– Картины в жанре сансухва – это то, что создает наша знать в качестве увлечения и во имя самосовершенствования. Если ее имитирует низкопробный художник малого ранга, используя свои недалекие приемы, это нельзя назвать сансухва.

Сансухва – это не просто изображение природы. Ученые мужи говорят, что в картине должно быть выражено то, что не существует в действительности, а является продуктом собственного осмысления. Поэтому назвать «сансухва» пейзаж, написанный низкоранговым художником, означало принизить всю знать.

– Мне все равно, третий ранг или восьмой, – все одно и то же. Я пригласил вас всех, чтобы поглядеть на картины и пообщаться. Но вы не выставляете работы, вы кичитесь рангами.

На сегодня встреча завершилась, потому что у всех присутствовавших по разным причинам ухудшилось настроение. Это полностью разрушило и без того тухловатую атмосферу.

– Говорят, в Чосоне ценят не сами работы, а статус того, кто их нарисовал… Оказывается, это действительно так. Тогда выходит, что похвала, которую до сих пор получали мои картины, была адресована не им, а мне и моему положению.

Он сказал это от чистого сердца. Кто-то мог бы услышать в его словах издевку, но не прислуга: он знал, что принц Анпхён сейчас искренне расстроен. То, что было призвано улучшить его настроение, в итоге сделало только хуже.

В этот момент внимание слуги привлекла еще одна свернутая картина. Изначально работа, которую принес Ли Ён, должна была быть показана самой последней; но чуть ранее пришлось пропустить одну, чтобы избежать распространения слухов о сумасшествии принца. Слуга знал, что ситуация вряд ли сильно изменится, но все-таки ухватился за эту соломинку и сказал:

– У нас осталась еще одна картина.

Гость, который ее принес, сдавленным голосом произнес:

– Ее нарисовал художник, у которого когда-то был третий ранг, поэтому я не знаю, понравится ли она вашему высочеству.

– Ранг не важен, – безучастно ответил Ли Ён, уже потерявший всякий интерес к делу.

Выражение лица гостя прояснилось, и он с гордостью принялся рассказывать:

– Думаю, о его славе вам известно. Бывший художник третьего ранга, Ким Мунун…

Принц тут же сел. Его лицо выражало волнительное предвкушение:

– Ким Мунун? Это разве не тот, кто рисовал портрет вана Тхэджона? Не тот, кто стал временным инспектором по управлению строительством и книгоизданием?

– Да, это он…

– Скорей, разверни же ее! – Голос Ли Ёна подрагивал.

Картины Ким Мунуна, лучшего мастера в жанре чиновничьих сансухва, было довольно трудно найти. На то было несколько причин. Во-первых, хоть художник и написал бесчисленное количество работ, он сжег большую их часть – они не пришлись ему не по душе. Во-вторых, в более поздние годы Мунун бросил рисование под предлогом того, что его руки потеряли нужный для этого запал. Наконец, еще одна причина заключалась в том, что послы династии Мин пытались украсть у него несколько картин. Даже сейчас, спустя пятнадцать лет после его смерти, среди их послов некоторые продолжают разыскивать его работы. Поэтому в стране осталось совсем немного его полотен.

Картина висела на стене. Ли Ён на коленях к ней подполз. Работа будто пленила и полностью поглотила его. Это был пейзаж, который ему прежде никогда не доводилось видеть: скалы необычной формы, которые невозможно даже нафантазировать, и блеклые горы вдали, которые выглядят так чудно, будто с них в любой момент может сойти какой-нибудь небожитель. Мазки кисти, не уступающие в проворстве молодым художникам, и игры с цветом, заставляющие усомниться в том, что картина написана только черной тушью, – все показывало, что для сансухва не так уж и важны разноцветные краски.

– Это правда. Слава Ким Мунуна совершенно оправдана.

– Это и есть сансухва. Наедине с собой вы сталкиваетесь с собственным пейзажем лицом к лицу, разрушаете его, сталкиваетесь и ломаете снова и снова; добавляете свое Инь и свой Ян, вкладываете в картину искренность и конфуцианскую преданность и таким образом делаете этот пейзаж завершенным. Простые пачкуны ни за что не смогут добиться такого результата.

– Отдайте его мне.

– Но мне так трудно было его найти… Что ж, если об этом просит ваше высочество, то я могу сделать вам такой подарок.

– Я его не приму. Я заплачу тебе за картину.

Как только принц закончил, он всем своим сознанием погрузился в эту картину. Слуга же, глубоко вздохнув, склонил голову перед гостями:

– Мне жаль об этом говорить, но я прошу всех уйти. Его высочество великий принц Анпхён сейчас все равно ничего не услышит.

Люди, которым давно был знаком характер тэгуна, ушли первыми. Другие были слегка озадачены тем, что придется уходить, даже не попрощавшись, но все равно послушались. И только слуга остался работать не покладая рук. Раз уж Ли Ён с головой ушел в мир живописи, вручить каждому из гостей подарок и выпроводить их за ворота стало его обязанностью.

Вернувшись, он через щель в двери взглянул на принца. Ли Ён, оставшийся наедине с картиной, не просто ничего не слышал: в этом состоянии его на некоторое время прекратили донимать Ха Рам и та девушка, еще недавно властвовавшие в его мыслях.

– Фух! Какое облегчение…

Он медленно задвинул дверь и тихо ушел.