– Ты представляешь – они выкинули меня из чата! – возмущался он. – Я написал Марату с требованием вернуть меня в чат как члена Гильдии, а он мне ответил, что, поскольку я нарушил правило Гильдии не вмешиваться в политику, я буду исключён, пока всё не уляжется.

Политкорректность вообще скользкая дорожка, на которой не знаешь, где поскользнёшься.

Как-то раз Зайнэ рассказал мне:

– Я родился и вырос в Советском Союзе. Русский язык я считал своим родным. Другого не знал.

– Ты не знал казахского?

– Нет. Все говорили на русском, ну, может, только в деревнях – на казахском. Я вырос на русской культуре, русской литературе, как и всякий советский человек. После школы я поехал поступать в московский техникум. Меня переполняли самые радужные мечты! Москва… наша столица… Это было в конце восьмидесятых. И что же я там узнал? Я был в шоке!

– Что ты там узнал?

– Что, оказывается, для русских я – чурка. Ваши русские парни несколько раз избили меня, приговаривая – «чурка, убирайся обратно в свой Казахстан». А ведь я считал себя таким же, как они, русским, вернее, советским человеком. И тогда я понял, что мы для вас – чужие. Вот ведь как получается: сначала вы, русские, превратили нас в манкуртов, не знающих ни своего языка, ни своей культуры. А потом, когда мы стали считать себя такими же, как вы, русскими, вы дали понять нам, что мы – чужие, вы стали относиться к нам с великодержавным презрением. После такого приёма я уехал из Москвы, поступил в институт здесь, в Алматы и стал учить казахский. Теперь я – патриот Казахстана. Вот почему я хожу в национальной одежде с саблей. Я хочу, чтобы каждый казах при виде меня вспомнил, что он – казах… Тебе мы тоже справим национальный казахский наряд.

– Мне-то зачем?

– Чтобы казахи видели, что ты – русская – не относишься к ним свысока, уважаешь их культуру.

Как выяснилось, Асылбек тоже отличался обострённым чувством национального достоинства, что чуть не привело к конфликту. Дело было за ужином. Мы сидели большой семьёй, включавшей помимо хозяина дома и его жены с дочкой, нас с Зайнэ и приживалов. Речь зашла о Петропавловске.

– Петропавловск – русский город, как и многие города на севере Казахстана, – опрометчиво сказала я.

– Да как ты смеешь, келин, так говорить?! – хозяин в сердцах бросил вилку на стол. – В моём доме, за моим столом!

– Разве я не права? – растерялась я. – Это же очевидно: город основан в царствование Елизаветы как крепость Святого Петра для защиты южных русских рубежей, позже переименован в Петропавловск.

– Да кто тебе такое сказал?!

– Это все знают.

– Кто знает? Вы, русские? А мы, казахи, по-другому знаем.

– Но разве это неправда?

– Нет, конечно! Петропавловск основали казахи. Это наш город! А вы, русские, пришлые, его переименовали.

– Но в истории написано…

– В чьей истории такое написано? В вашей истории? А в нашей – по-другому. Ваша, русская, история, всегда возвеличивала вас и принижала другие народы. Вот, например, ты знаешь, кто спас Москву от Наполеона?

– Кто?

– Казахи!

– В смысле?

– В прямом! Казахские отряды нагрянули и отогнали Наполеона. После этого ход войны 1812 года переломился.

– Но в истории…

– Она всё про историю тут говорит! А Константинополь кто захватил?

– Османы.

– Нет, казахи!

– Как же казахи?

– А так! Я же говорю: мы – великий народ!

– Но тогда как он оказался у османов?

– Мы им отдали.

– Почему?

– Потому что он нам не нужен. Пусть берут. Не жалко.

Я не удержалась и расхохоталась. Асылбек тоже улыбался добродушно. Но тут выступил Зайнэ.

– А что ты смеёшься? Ты не согласна, что мы – великая нация?

– Согласна-согласна, – поспешила я успокоить его.

– Вы, русские, в своё время сделали из нас манкуртов – мы забыли свой язык, свою культуру, стали, как вы, говорить только на русском, мы знали только русскую культуру…

– Так мы-то чем виноваты? Разве вас кто-то заставлял?

– Вот как ты заговорила! Пошла вон из-за стола! Убирайся обратно в свою Россию!

Едва сдерживаясь, я поднялась из-за стола и удалилась в нашу комнату. Это что, всегда так будет? Из столовой до меня доносился срывающийся на фальцет голос Зайнэ. Робкий стук в дверь…

– Да, войдите!

В комнату проскользнула Нури и присела рядом со мной, сочувственно поглаживая мою руку.

– Не расстраивайтесь, Нургуль! Ну, вот он такой…

– Я и не расстраиваюсь. Только знаешь, Нури, что я поняла? Что никогда я для вас своей не стану.

– Ну, что вы! Мы приняли вас, как родную…

– Я это ценю! Спасибо вам! Вы – замечательные!

Разумеется, через полчаса Зайнэ уже целовал мне руки и уговаривал всё забыть. Однако моё недовольство нарастало.

Кроме этих его истерик, мне не нравилось, что он помыкает мной, относится ко мне как с прислужнице. Я к такому не привыкла.

– Где мои очки? – спрашивает с недовольством.

– Откуда же я знаю? Вспоминай, куда положил.

– Ты – жена, отныне ты отвечаешь за мои вещи. Я кладу свои вещи, куда хочу, и не обязан запоминать. Ты обязана помнить. Как только спрошу, где очки или ещё что-нибудь, будь готова тотчас же подать.

Или приказывает:

– Принеси мне чай с малиной.

– Я не знаю, где малиновое варенье у хозяйки.

– Ну так спроси.

– Неудобно тревожить. Они в своей комнате. Может быть, отдыхают.

– Мне какое дело? Я хочу чай с малиной! Пойди и принеси.

Скрепя сердце, я скреблась под дверью хозяев и робко спрашивала, где я могу взять малиновое варенье – муж просит чаю.

Вообще его отношение к женщине мне не нравилось. Так, он неоднократно повторял, что женщина – менее совершенное существо, нежели мужчина, что спастись в исламе женщина может только благодаря своему мужу.

– Ты только благодаря мне можешь войти в рай, – снисходительно повторял он.

– Почему? Разве я не должна ответить за свои дела?

– Вы, женщины, можете войти в рай только благодаря своим мужчинам.

«Что это за мнение такое странное? Разве Господь не создал женщину равной мужчине по значению? – думала я. – Разве женщины не самодостаточные личности? Разве мой духовный путь, путь к Богу, это не мой путь? Разве мне нужен кто-то, чтобы почувствовать Бога и прийти к нему? Пройти свой путь? Прожить свою судьбу?»

– А мужчины благодаря кому могут войти в рай? – иронично спросила я.

– А мужчины – благодаря шейху! – добродушно улыбаясь, подхватил Асылбек. – Вот я, к примеру, на намазы не встаю, зикры не читаю. Зачем, когда шейх за всех нас молится? Но я преклоняюсь перед нашим шейхом. За бороду его ухвачусь – и в рай прилечу.

Я не понимала духовную леность Асылбека – как можно лениться заниматься духовными практиками? Сама я постоянно искала общения с Хазратом и в те редкие мгновения, когда он находил время побеседовать со мной, старалась узнать как можно больше от этого мудрого и праведного человека. Я была счастлива, когда он пригласил меня на муракабу.

Муракаба – это вид духовной практики в суфийской мистической традиции, основанный на самонаблюдении и созерцании.

По приказу шейха я совершила омовение, поскольку должны были читаться аяты, которым нельзя внимать в неочищенном состоянии. Затем мы с шейхом прошли в молельную, сделали намаз в два ракята, после чего сели друг напротив друга, поджав ноги.

– Смотри на меня так долго, как сможешь, чтобы, когда ты закрыла глаза, мой образ отпечатался на радужке твоего глаза.

– Вижу, – ответила я.

– Теперь сосредоточься на сердце, – сказал шейх. – Впусти меня в своё сердце. Следом за мной туда войдёт и Аллах.

Затем шейх стал скороговоркой произносить на арабском суры Аль-Ихлас, Аль-Фатиха.

– Дыхание! – провозгласил шейх. – Со вздохом через нос мысленно произнеси Алла, с выдохом – ххууу…

Некоторое время я дышала, затем, настороженная тишиной, осторожно спросила:

– А… что дальше?

– Жди, – загадочно ответил Хазрат.

Я не знала, чего ждать, просто равномерно вдыхала и выдыхала, и повторяла Аллаххууу. Постепенно образ шейха полностью растворился в темноте. Но появились другие образы. Я как будто перенеслась куда-то и бессознательно плыла по волнам неведомого.

Не знаю, сколько времени прошло, я полностью потерялась в пространстве и времени, а когда очнулась – не сразу поняла, где я, лежу я, стою или сижу, мне показалось, что я вообще подвешена в воздухе вниз головой. Мой язык сам произносил слова арабской молитвы. Что это? Разве это не сура Аль-Ихлас? Но ведь я же её читаю во время второго ракята… Я открыла глаза – и всё вспомнила. Я сижу в домашней мечети шейха, сам он – передо мной, сидит, закрыв глаза и, шевеля губами, перебирает чётки. Почувствовав, что я пришла в себя, он открыл глаза и с улыбкой глядя на меня, сказал:

– Машаллах! Машаллах!

– Что это было? – спросила я заплетающимся языком. Мне показалось, что и движения у меня замедленные, как будто я ещё не вполне вернулась… откуда?

– Ты из мира бытия перешла в Божественный мир, мир Божественных энергий. И хотя ты постояла на самом его краешке и то недолго, но если мы будем практиковать муракабу, то ты быстро всему обучишься.

Зайнэ в итоге начал ревновать Хазрата ко мне.

– Хазрат уделяет тебе больше внимания, чем мне.

– Так что? Он меня обучает. Ты-то уже всему обучен.

– Не всему, – буркнул он. – В конце концов, я его племянник и потомок Пророка, а ты – кто? Всего лишь женщина. Почему он предпочитает тебя?

– Ну так спроси его самого, – ответила я.

Мне не нравилось такое пренебрежительное отношение к женщинам в целом и ко мне в частности. А это постоянное напоминание всем, что он – потомок пророка Мухаммада, мир ему и благословение Аллаха, свидетельствовало о его нафсе, то есть гордыне. Вот ему бы не помешала практика «Я – ничто».

Не нравилось мне и отношение Зайнэ к моему творчеству. А уж творчество для меня – это святое. Со сколькими мужьями я рассталась из-за того, что они пренебрежительно относились к главному делу моей жизни! «Нет, чтобы борщ сварить – она, видите ли, творит…»

Вот и Зайнэ как-то сказал:

– А про что твои книжки? («Именно так, не книги – книжки»)

– Возьми да почитай.

– Вот ещё! Запомни, я – Достоевский, ты при мне – Сниткина, ты – моя помощница, секретарша.

Ну и ну! Этот человек, написавший за всю жизнь один, да и то очень сырой рассказ, называет себя Достоевским, а меня, написавшую шесть концептуальных романов, секретаршей при нём.

Чаша терпения переполнилась после одного случая… Зайнэ в очередной раз купил мне мусульманский костюм – абайю и юбку до пола. И велел примерить. Я нарядилась, на голову надела хиджаб. Он стал снимать меня на видео.

– Поклонись! – приказал.

– Зачем?

– Я отправлю это видео Хазрату. Ты же проявишь уважение к нашему шейху?

Приняв всё это за шутку, я поклонилась…

На другой день, когда Зайнэ был чем-то занят и оставил свой ноутбук с включённым WhatsApp, я, услышав характерный звук пришедшего на этот мессенджер сообщения, взглянула на экран и прочитала: «Пусть, пусть кланяется! Пусть русские ещё ниже нам кланяются».

Дрожащей рукой я открыла сообщение и увидела видео, где я кланяюсь, отправленное какой-то казашке. Я посмотрела другие чаты. Оказалось, что это видео было отправлено примерно тридцати его знакомым казахам, а также членам нашей Гильдии, в том числе её председателю, Марату. А когда мне пришло сообщение от Тани, в котором она возмущалась, что я позволяю так с собой обращаться, я уже была накалена до предела.

Разумеется, когда Зайнэ явился, я с возмущением напустилась на него.

– А что такого? – удивлённо глядя на меня, простосердечно удивился он. – Они все так рады, что ты – русская писательница – теперь с нами.

Я поняла, что спорить с ним бесполезно.

И решила бежать.

XI

Но как? Я – в деревне где-то под Алматы. Постоянно под присмотром. Если я буду красться к воротам с чемоданом, меня сразу же вычислят. Если Зайнэ и Асылбек не заметят, могут заметить Нури, Бике, приживальщики. Я даже подумывала о том, чтобы бросить здесь чемодан со всеми вещами и просто сбежать. Жалко некоторые вещи, мои книги… Больше всего жалко оставлять Хазрата! Я так привыкла к нашему общению, к тому духовному пиру, которым я наслаждалась под руководством Пира, моего шейха… Но в итоге я готова была всем пожертвовать, лишь бы вырваться на свободу!

Но как? Допустим, мне удастся выскользнуть из постоянно запертых ворот незамеченной. А дальше?

А тут ещё мой петербургский мужчина стал донимать меня звонками. И, как будто чувствовал, звонил всегда в самый неподходящий момент, когда я была с Зайнэ. Я сбрасывала его звонки, отключала телефон. Но совсем игнорировать его не могла. Когда я снимала трубку, он сразу начинал засыпать меня вопросами:

– Как ты? Что у тебя происходит?

– У меня очень насыщенная жизнь. Я гощу у суфиев. Насыщаюсь колоритом.

– А этот казах, дервиш, он тоже там?

– Ну, он тоже здесь, конечно.

– Когда ты вернёшься?

– Ну, не знаю…

– Поля, возвращайся, мне плохо без тебя!

А дни проходили за днями. Разумеется, не всё было плохо. Выдавались и радостные моменты.

Вспоминаю плов из баранины, который Зайнэ готовил во дворе Асылбека в котелке на костре, а я снимала процесс на камеру, после чего его выставили в социальных сетях…

Вспоминаю музыкальные вечера после изобильного ужина, когда живописный Асылбек в тюбетейке и зелёном бархатном чапане играл на домбре народные казахские напевы… И уроки казахского языка, которые давала мне Нури…

Мне казалось, что я уже всю жизнь живу с суфиями, что я всю жизнь в исламе. Я так сроднилась с хиджабом, что воспринимала его как продолжение моих волос. Я привыкла носить длинные платья и ловко приподнимала подол, когда во дворе Асылбека приходилось переступать через грядки. Намаз стал моим образом жизни. Я привыкла под утро, когда небо ещё чернее чёрного, но уже где-то занимается рассвет, принимать душ в простом деревенском доме, а после вставать на намаз. Теперь, если бы кто-то вздумал поучать меня или читать нравоучения о том, как надо, я могла с чистой совестью ответить: «Что вы знаете об этом? А я знаю об этом всё. Я всю жизнь прожила с суфиями». Европейская цивилизация стала казаться мне чем-то нереальным, как жизнь на другой планете.