С тех пор я как можно чаще стараюсь благодарить Бога за всё, чем Он одарил меня, стараюсь находить благо даже в малом, даже в скорби. Ведь от Него всё – во благо! Либо для нашей радости, либо для того, чтобы испытать и, как следствие, сделать нас сильнее и мудрее…

Такие беседы продолжались по несколько часов, прерываясь лишь для намаза. После все расходились на обед. Шейх с Ишинай обедали у себя. Мы с Зайнэ – у Асылбека. После обеда шейх обычно отдыхал. Послеполуденный отдых у мусульман называется «кайлюля». Кайлюля упомянут в Коране и Сунне Пророка, который сказал: «Отправляйтесь на полуденный отдых, ибо, поистине, шайтаны не делают этого». Вообще считается, что тот, кто встаёт на намаз ночью – получает особое благословение Аллаха. А чтобы бодрствовать ночью – нужно поспать днём.

Как-то раз Зайнэ предложил переночевать в Алматы, чтобы насладиться видами ночного города. Он забронировал номер в гостинице. Асылбека мы предупредили, что ночевать не приедем. На дневной намаз Зайнэ сводил меня в главную мечеть, возле которой была установлена юрта с национальным орнаментом. В юрте продавали восточные сладости и крепкий чёрный чай с верблюжьим молоком. Помимо нас туда забрёл какой-то иностранец. Увидев живописного Зайнэ, он тут же начал его фотографировать. Затем они, поджав под себя ноги, уселись за дастарханом и стали болтать на английском, угощаясь чаем. Мой супруг велел мне снимать их с намерением выложить видео в социальные сети.

Обедали мы во время наездов в Алматы в различных кафе, разумеется, в халяльных, которые Зайнэ хорошо знал. Усаживались на подушки за роскошно накрытым дастарханом, где я по достоинству могла оценить национальную кухню: душистую баранью шурпу, манты, плов… При халяльных кафе, как правило, находились молельные комнаты, устланные коврами, где можно было совершить намаз. Но в тот день Зайнэ пригласил меня в небольшой ресторанчик, хозяином которого был его знакомый суфий, молодой парень по имени Рашид. Он лично встретил нас, отвёл в отдельный кабинет, где дастархан ломился от яств. Я приняла его за русского, так как меня ввели в заблуждение его светло-русые волосы и голубые глаза. Я и вести себя стала с ним более раскованно, как с земляком, тоже принявшим ислам. Однако после Зайнэ рассказал, что Рашид – самый настоящий казах. На мой вопрос о нетипичной внешности только плечами пожал. Рашид денег с нас не взял, сказав, что ему за честь угощать потомка Пророка, да ещё и с новобрачной.

– Молодожёны приносят удачу! – сказал он.

– Рахмет! – поблагодарила я его. Я уже знала, что «рахмет» значит «спасибо».

На улице совсем стемнело. Мы гуляли по скверам и площадям Алматы, любуясь подсвеченными фонтанами, среди весёлой беспечной молодёжи. Зайнэ со всеми заговаривал и обязательно сообщал, что я, его жена, русская, приняла ислам. Я уже стала привыкать к его чудачествам и перестала злиться.

В тот вечер, гуляя по ярко освещённой Площади Республики, над которой возвышалась стела, увенчанная фигурой «Золотого человека» на крылатом барсе, мы познакомились с уличными музыкантами, приехавшими из Турции. Общительный Зайнэ тут же стал задавать им вопросы и снял на видео фрагмент их выступления. А я, слушая их рассказы и песни, подумала, что здесь другая цивилизация – азиатская.

Потом мы познакомились с девчонками, которым щедрый Зайнэ купил мороженое и, конечно, не преминул рассказать, что мы – молодожёны. Девочки – им было лет по пятнадцать – с интересом рассматривали меня, а потом одна из них сказала мне:

– Вы – красивая.

– Спасибо.

– Вы вот только что вышли замуж, а сколько вам лет?

– Пятьдесят семь, деточка, – ответила я.

Девчонки дружно рассмеялись, и та, что спрашивала, заявила:

– Если вам – пятьдесят семь, то мне – семьдесят восемь! – и они вновь рассмеялись, посчитав мои слова неуместной шуткой. Мне, с одной стороны, приятно было, что они не дали мне моих лет, но, с другой, я подумала, что в глазах молодых пятьдесят семь – это глубокая старость, это уже такой возраст, когда просто неприлично устраивать свою личную жизнь. И, конечно, образ худенькой особы в экстравагантном костюме, в турецких шароварах, на высоченных шпильках не укладывался в их стереотип о старости.

– Я очень люблю Алматы! – говорил Зайнэ, одной рукой обнимая меня за плечи, другой – с гордостью обводя кругом. – Ты только посмотри, какая красота! Алматы – это культурная столица Казахстана… Ты меня извини, что я мало тебя вожу везде, всё больше по рынкам, но это потому, что мы готовимся к хаджу. Надо прикупить всё необходимое для похода. Так что в этот наш приезд мы не увидим всего, но нам здесь всю жизнь жить – мы постоянно будем приезжать сюда, а может, здесь и поселимся в итоге – у меня же здесь столько родственников! Хазрат здесь! Я всё покажу тебе… Мы сходим в театр, обязательно сходим… в музей… о, он сам – как дворец… или как мечеть… в общем, тысяча и одна ночь… А парк имени Первого Президента… эх, жаль, нам уезжать со дня на день.

IX

– Я понервничал и у меня поднялось давление, – как-то во время прогулки заявил Зайнэ. – Я плохо себя чувствую. Надо делать хиджаму.

– Чего делать?

– Идём! – решительно заявил он. – Ты должна это увидеть.

Он привёл меня в городскую поликлинику, где находился специальный кабинет, в котором, одетая по мусульманским обычаям в хиджаб, пожилая медсестра сделала ему хиджаму.

Хиджама – это кровопускание. По преданию, к этой процедуре часто прибегал пророк Мухаммад. Процедура заключается в том, что пациенту производят скальпелем порезы на некоторых частях тела. На места порезов ставятся банки, которые заполняются кровью. Зрелище не для слабонервных. К примеру, у меня закружилась голова и я поспешно отвернулась. Однако, когда мы вышли, мой муж на полном серьёзе заявил, что отныне я буду делать ему хиджаму, так как он не намерен больше оплачивать подобную процедуру в медицинских учреждениях.

– Я?! Да я в обморок упаду.

Я решила, что он шутит, однако уже через пару дней поняла, что всё серьёзно. Зайнэ заявил, что плохо себя чувствует и единственное, что может ему помочь – хиджама.

– Видела, как делать надо? Давай!

– Не буду. Я не умею.

– А зачем я тебя в поликлинику водил? Чтобы ты научилась.

Делать нечего – я начала готовиться к процедуре. Решено было провести её в огороде. Среди пожелтелой скошенной ботвы установили колченогий стул. На садовый столик, покрытый изрезанной ножом клеёнкой, я разложила инструменты – скальпель, банки, бинты.

– Инструменты же не обработаны! – пробовала я возмущаться. – Сплошная антисанитария… Если бы хоть спирт был…

– Ошпарь их кипятком, этого достаточно, – бесстрастно отвечал Зайнэ.

Так я и сделала. Когда всё было более или менее готово, он оседлал стул, разделся до пояса и повесил футболку на спинку. Начало октября в южном Казахстане тёплое.

– С именем Аллаха, милостивого и милосердного! – произнесла я и, обречённо вздохнув, полоснула скальпелем плечо пациента. Из раны тут же потекла кровь. Я ловко прилепила к ней банку: – О, исцеляющий…

Такие же манипуляции я проделала с другим его плечом и коротко остриженной головой. Некоторое время он сидел, являя собой жуткое зрелище – как красные лампочки, горели на нём наполненные кровью банки. Особенно смешно выглядела красная лампочка, то бишь банка, на макушке. Через некоторое время я сняла банки, из которых тут же хлынула кровь. На этот случай у меня были припасены бинты, которые быстро пропитывались кровью. Использованные бинты я бросала на землю рядом со стулом, и сразу же прикладывала к ранам свежие. Когда процедура закончилась, на место с использованными бинтами натаскали сухого хвороста, ботвы и подожгли.

– Ну как, полегчало? – спросила я Зайнэ.

– Конечно! – ответил он на полном серьёзе.

Но главным для меня было, конечно, не чудачество Зайнэ, а общение с мудрым и просветлённым человеком, его дядей, шейхом. Как-то Хазрат удостоил меня личной беседы, пригласив в уже знакомую мне гостиную.

– Ты научилась делать намаз? – спросил он.

– Да. Вроде бы…

– Что такое намаз? – задумчиво глядя куда-то сквозь меня, стал рассуждать шейх. – Представь, когда ты стоишь на намазе, ты стоишь во всех мирах, потому что тело твоё – это не только материальная оболочка. Оно присутствует во всех мирах. Когда ты умрёшь, твоё видимое тело, твоя материальная оболочка, исчезнет, но останутся все другие твои энергетические тела, останется твоя душа… И всегда думай, что Аллах тебя видит. Ты Его не видишь – а Он тебя видит.

– А зикр? Когда можно делать зикр?

– А ты знаешь, что такое зикр?

– Зикр с арабского переводится как поминание Бога. Этот мистическая практика для того, чтобы достичь личностного общения с Богом.

– Зикр можно делать после намаза. А можно – в любое время. Зикр – это многократное поминание имён Аллаха до тех пор, пока не ощутишь внутри себя божественное присутствие.

– И что, я действительно смогу ощутить в себе Бога?!

– Это зависит от духовного развития человека. Я понимаю, что сложно сосредоточиться на том, чего ты не видишь и поначалу не чувствуешь – на Аллахе. Поэтому для начала, делая зикр, ты можешь сосредоточивать своё внимание на мне. Я – ваш Пир, я – вот он, имею образ, меня легко представить… Да ты можешь и не делать зикр – Пир сделает зикр за всех вас, моих детей.

Однако меня не устраивало, что кто-то будет общаться с Богом вместо меня.

– Учитель, как я пойму, что чувствую божественное присутствие?

Он вытащил чётки и стал перебирать их. Затем заговорил медленно, прикрыв глаза.

– Вот ты сделала намаз. Так? Переходишь к зикру. Зикр начинается с символа веры – шахады: «Ля илляха илла-Алаху…» – «Нет бога, кроме Аллаха». При этом сосредоточь духовный свет в левой части груди, где сердце, затем перемещай его наверх и вправо, пока он не вернётся в исходное место. Таким образом, совершается полный круг в груди – закир. Помнишь, о чём я рассказывал тебе в первый день твоего приезда?

– Помню.

– Так вот… Дальше ты произносишь сам зикр, то есть поминаешь красивые имена Аллаха, у которого, как известно, 99 имён, например, Аль-]Хакам – Высший Судья, Аль-Басыр – Всевидящий, Аль-Адль – Справедливый и т. д. Помни, что главное – это сердце. Сердце должно участвовать в зикре! Без этого поминание имени Аллаха становится бессмысленной и бесполезной рутиной. Тут главная задача – вселить Того, Кого ты поминаешь – Аллаха – в своё сердце… А как поймёшь? Ты почувствуешь своё сердце. Это состояние ни с чем не спутаешь. А потом… ты можешь и не произносить ничего – сердце становится органом зикра. Поначалу ты можешь почувствовать небольшую боль в области сердца. Оно – плотское, непривычно ему от таких высоких вибраций. Находясь в состоянии божественного присутствия, человек совершенно забывает об окружающем мире. Человек начинает осознавать нераздельность человеческого и Божественного начала.

– Я знаю, что в буддизме есть такая мистическая практика, когда ты много раз произносишь: «Меня нет, я – Ничто». И вот тогда, когда ты растворился в пустоте, ты ощущаешь Бога.

– Возможно, я не практиковал буддизм… Главное, что твоё индивидуальное «Я» полностью растворяется во всепоглощающем Божественном единстве.

– А в таком состоянии только чувствуешь, или что-то видишь? Например, тонкие миры?

– По-разному. Могут быть звуки, могут появляться и образы. Аль-Газали, к примеру, говорил о видении огней, которые иногда проносятся как молнии. Многие суфии видят вспышки света… А заканчивай практику словами… – Хазрат скороговоркой произнёс на арабском короткую фразу.

– А как это переводится? Я же не запомню. Мне бы пока на русском произносить.

– Переводится: «Аллах везде, где бы я ни находился». Главное – помнить, что в любом вашем состоянии, во благе ли, в болезни ли или во грехе, Аллах всегда с вами.

По вечерам мой муж иногда уединялся и нервно с кем-то разговаривал. На мои расспросы отмалчивался. Наконец решил рассказать:

– Это Зуля… звонит постоянно нашим родственникам, не может смириться с тем, что я женился. Истерит.

– Ааа, – протянула я. Эта тема меня мало интересовала.

– Она меня заблокировала, – продолжал Зайнэ. – Я боюсь, что она не позволит мне видеться с дочкой.

Я только плечами пожала.

– Слушай, – предложил он. – А давай-ка ты позвонишь ей.

– Я?!

– Ну да.

– Зачем?

– Проявишь уважение. Всё-таки она – старшая жена. Может, если её уважить, она успокоится.

– И что я ей скажу?

– Скажешь, что ты – моя вторая жена, что ты глубоко уважаешь её и признаёшь её старшинство.

Меня это позабавило и поначалу я со смехом отказывалась, но, поскольку он загорелся этой идеей и постоянно приставал ко мне с требованиями уважить его жену, я в итоге согласилась. Он дал мне её контакт, и я написала ей, как он сказал. Очень быстро она ответила. Зайнэ оказался прав: с большим достоинством Зульфия написала мне, что она обо мне всё знает, желает нам удачи, Зайнэ больше своим мужем не считает, общаться не желает ни с ним, ни со мной, с дочкой видеться ему разрешает. Кажется, он успокоился. А когда жена разблокировала его и прислала свежие фото и видео дочки, настроение у него улучшилось.

– Джан моя, джан, – чуть ли не со слезами на глазах приговаривал он, любуясь малышкой.

X

Из чата Гильдии Зайнэ удалили, поскольку он повёл себя не политкорректно в связи с новым витком палестино-израильского конфликта. Одно из требований руководства Гильдии – не лезть в политику. В принципе, я с этим согласна. Оно, конечно, «поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан», но высказывать свою позицию во внешней и внутренней политике означает опускаться до всех грязных политических интриг и склок. К тому же, в Гильдии состояли люди разных национальностей, в том числе и представители стран, конфликтующих друг с другом. И когда Зайнэ написал в чат обращение к евреям, которых, кстати, в Гильдии было немало, с требованием – «руки прочь от мусульман Палестины», его выкинули из чата и заблокировали. В «личку» ему приходили гневные сообщения от израильтян, у которых имелся свой взгляд на извечный палестино-израильский конфликт.