– Чем без дела ходить, невестка, сходи-ка на кухню, помоги другим моим невесткам, – добродушно произнёс шейх и удалился.

Зайнэ показал мне, где кухня.

Кухня оказалась большой и вмещала шкафчики, два холодильника, плиту и длинный разделочный стол, у которого уже хлопотали четыре молодые женщины. Увидев меня, они приветливо улыбнулись и что-то спросили на казахском. Я жестами показала, что не понимаю. В свою очередь, они совсем не знали русского. Так что на этом вся моя помощь и закончилась.

Когда я вернулась в ту комнату, где провела ночь, Зайнэ, вернувшийся откуда-то из внутренних лабиринтов этого огромного дома, сообщил, что шейх подарил ему на свадьбу коня, который будет доставлен на его землю в Туркистане, а мы сейчас переедем в дом к одному из суфиев, Асылбеку.

– У Хазрата все комнаты заняты мюридами. Не будем же мы жить в гостевой. Я думал пожить у моего дяди и тёти, но они отказались принять нас, потому что Зульфия узнала, что я взял вторую жену и сейчас звонит всем родственникам и жалуется, что я её бросил.

– Получается, в Алматы у тебя нет своего жилья? – уточнила я.

– Нет.

– А где твой дом, в Турции, где сейчас Зуля живёт?

– Нет. В Турции мы с Зулей жили на съёмной квартире. Сейчас она там с детьми.

– На что живёт? Ведь съёмное жильё надо оплачивать?

– Ну, она неплохо зарабатывает – у неё в Стамбуле бизнес. Она занимается ювелиркой.

– Получается, у тебя нет своего жилья?

– У меня земля в Туркестане. Когда я вернусь с хаджа, я приступлю к строительству дома.

– Значит, у тебя есть деньги, чтобы построиться?

– Нет, – ответил он, насупился, помолчал и добавил: – ладно, ты – моя жена и должна знать… У меня нет денег. Я – банкрот. Все мои карты арестованы. Я вообще не умею распоряжаться деньгами. Когда они у меня появляются, я трачу их направо и налево. Вот и…

Передо мной стала приоткрываться неприглядная правда.

– На что же ты собираешься строиться?

– Так мы заработаем! – с энтузиазмом воскликнул Зайнэ. – Говорю же, во время хаджа мы будем выкладывать весь наш путь в социальные сети. У нас появится огромное количество подписчиков, а подписчики – это деньги.

– А этот твой спонсор – «RedBull»? Сколько они обещали дать за рекламу?

– Да он пока ещё не спонсор и ничего не обещал, – смущённо ответил Зайнэ. – Пока я только веду переговоры с его представителем.

Значит, соврал… Тут я впервые задумалась – во что же я ввязалась… Зайнэ заметил перемену в моём настроении и заговорил горячо:

– Да не переживай ты! Дядя нас не оставит. Я же потомок самого пророка Мухаммада, салаллаху алейхи вассалам, мне каждый мусульманин будет рад помочь. Ещё бы! Это же такая садака, такая награда…

Позже я поняла, что Зайнэ – настоящий дервиш, нестяжательный, не имеющий имущества, кроме того, что умещается в его рюкзак – несколько комплектов одежды, декоративная сабля, ноутбук, дрон да принадлежности для хиджамы. Как я узнала позже, хиджаму он делал почти ежедневно и очень гордился, что в этом он подобен пророку Мухаммаду. Вечный странник и шут Зайнэ!

По дороге к дому Асылбека, который располагался от дома шейха в пяти минутах ходьбы, Зайнэ тащил мой чемодан, подпрыгивающий на ухабах, а сам говорил без умолку:

– Чего приуныла? Ты же писатель! Ты радуйся, что тебе предоставилась возможность пожить у настоящих суфиев, погрузиться в колорит, так сказать, увидеть жизнь суфиев изнутри.

– Да я радуюсь, – отвечала я без особого энтузиазма.

– Асылбек – замечательный, вот увидишь! Асыл – это мёд по-казахски, – продолжал жизнерадостно вещать Зайнэ. – Получается, что Асылбек – медовый господин, как-то так…

При дневном свете я разглядела то место, куда меня привёз мой новоиспечённый муж. Это был пригород Алматы, который выглядел, как обычная деревня – капитальные дома по обеим сторонам дороги за массивными заборами, вдоль дороги – полное отсутствие тротуаров. Единственный магазинчик, в который мы потом заходили, размещался в подвальчике и не мог похвастать разнообразным ассортиментом. Неподалёку находилась сельская мечеть, маленькая и уютная, утопающая в кустах шиповника и пахнущая свежеструганным брусом.

Дом Асылбека был много скромнее, чем дом шейха – одноэтажный, полностью скрытый за металлическим забором с вечно запертой калиткой. Перед входом в дом – маленький заасфальтированный дворик с хозяйственными постройками, а за домом – обширный огород, весь урожай с которого к тому времени был уже собран.

– Привет, келин! – такими словами встретил меня хозяин дома.

– Келин? – недоумённо переспросила я.

– Келин – значит, невестка, – пояснил он. – Зайнэ – мой брат. Ты – его жена. Стало быть, моя невестка. Келин. Раз вышла замуж за казаха – привыкай к нашему языку.

Сам Асылбек оказался настоящим великаном, крепким и кряжистым, как дуб. Возраста он был примерно моего и позже рассказал, что служил в Афгане. Он носил длинный чёрный чапан и молельную тюбетейку на поседевших волосах. И в целом вид имел весьма эпичный и колоритный. Особенно когда играл на домбре – двухструнном казахском национальном инструменте с грушевидным деревянным корпусом и длинным грифом.

– О, камуз! – воскликнула я, впервые увидев сей музыкальный инструмент и сразу же узнав его по турецким фильмам.

– Домбра! – поправил он. – Это у турок камуз. Он немного другой.

Асылбек приказал разуваться у порога, вещи на вешалке при входе не оставлять, а заносить всё в комнату, которую он выделил для нас. Это была гостиная их деревенского дома, в которой из мебели имелись лишь диван, журнальный столик, небольшой посудный шкафчик и этажерка, на которой лежали свёрнутые коврики для намаза. Платяного шкафа не имелось, так что немнущиеся вещи у меня по-походному лежали в чемодане, у Зайнэ – в рюкзаке, а мнущиеся мы развешивали на спинку дивана. Спали мы, как это заведено у азиатских народов, на полу. Хозяева выдали нам перину, подушки и два толстых одеяла.

Помимо Асылбека, в доме проживали: его жена, которую мне было сказано называть Бике, причём поначалу я думала, что это её имя и лишь позже узнала, что это слово переводится на русский как «хозяйка», и четырнадцатилетняя дочь Нурилэ, которую звали просто Нури. Бике была женщиной крупной, под стать своему мужу, тоже примерно моего возраста, носила мусульманскую одежду и хиджаб. Работала она, как я поняла, бухгалтером. Иногда она уходила на работу, иногда приносила какие-то документы на дом, и сидела с ними в столовой, разложив их на обеденном столе. Асылбек же не работал нигде, получал пенсию. Нури ходила в школу. Она одевалась, как все девочки её возраста, но тоже носила хиджаб, даже дома женщины его не снимали. Впрочем, на то имелись причины: в доме постоянно проживало несколько мужчин. Как объяснил Зайнэ, оказывая этим людям гостеприимство, хозяин дома считал, что занимается благотворительностью – садака. Среди них были и совсем молодые юноши, которые, как и многие среди казахской молодёжи, не владели русским, и были двое мужчин лет шестидесяти, которые владели русским в совершенстве, поскольку родились в Советском Союзе и служили в Советской Армии. Позже они общались со мной, расспрашивали про Петербург, про то, как я приняла ислам и познакомилась с Зайнэ.

… И потянулись мои дни жизни у суфиев. Я прожила у них всего месяц, а мне казалось, что лет десять, так как время текло там по-другому.

Утро начиналось с того, что мы просыпались ни свет, ни заря, примерно в начале четвёртого. За окном ещё было по-осеннему темно и сумрачно. Я облачалась в подаренное мне Ишинай длинное зелёное платье, надевала хиджаб и шла в душевую, где принимала омовение, что очень взбадривало меня, после чего возвращалась в нашу с Зайнэ комнату. Мы стелили коврики для намаза, садились на них и медитировали.

Позже я узнала, что суфиев критикуют за то, что они поклоняются мёртвым. В самом деле – Зайнэ учил меня медитации, направленной на то, чтобы встретиться со своими почившими родными.

– Набери воздуха, – наставлял он меня, – и задержи дыхание на столько, на сколько сможешь. Ты начнёшь задыхаться, но должна терпеть. А как ты хотела? Хочешь встретиться со своими мамой, папой, бабушкой? Вот! Ты должна умереть, чтобы встретиться с ними. Поэтому не дыши.

Я задыхалась, в глазах у меня мелькали цветные круги, наконец, я, как рыба, заглатывала воздух.

– Ну, как? – спрашивал Зайнэ. – Увидела кого-нибудь?

– Никого не увидела, – честно признавалась я.

– Да ну? – удивлялся он. – А я как только начинаю задерживать дыхание – так сразу они все вокруг меня.

После этой практики Зайнэ читал азан по-арабски, затем мы совершали утренний намаз – фаджр. Потом муж разрешал мне поспать. Окончательно просыпались мы, когда в окно заглядывало хмурое осеннее утро. Нури к этому времени уже уходила в школу. Бике успевала наготовить обильную трапезу, к которой мы все и приступали. Все – это хозяин дома, Асылбек, иногда Бике, мы с Зайнэ и приживальщики.

VIII

Покушать азиаты любят. Стол ломился от всевозможных невообразимо вкусных яств. Зайнэ особенно старался откормить меня, так как считал меня слишком худой. Моя по-девичьи тонкая фигура с узкими бёдрами, тонкой талией и длинными стройными ногами, отшлифованными в спортзале, с параметрами 90-60-90, которые так ценятся в нашем обществе, не была им оценена. Конечно, европейская мода вся ориентирована на стройную спортивную фигуру – облегающие наряды, подчёркивающие талию и обтягивающие бёдра. Стоит набрать лишний вес – облегающие кофточки безжалостно продемонстрируют складки на боках и выпирающий животик, а штанишки – широкие ляшки и обвисшую задницу. Мусульманская мода более демократична: там вообще нет размеров. Одни и те же шаровары что на стройную, что на полную фигуру, прикрытую сверху безразмерной абайей. В исламе женщина не должна «сексуалить» – демонстрировать своё тело, волосы, привлекательные для мужчин округлости. И при этом закутанная с ног до головы мусульманская женщина выглядит гораздо более сексуально и притягательно для мужчин, чем раздетая, раскрытая европейская женщина, выставляющая на всеобщее обозрение свои телеса. В мусульманской женщине есть тайна: а что там скрывается под абайей?.. В мельком обнажившейся ножке столько соблазна, сколько нет в полностью обнажённых ногах какой-нибудь любительницы мини. А эти чёрные миндалевые глаза в прорезях никаба… А ещё в мусульманской одежде женщина более защищена от липких взглядов и беспардонного разглядывания. Она – как невидимка. Она как бы в домике – всех видит, а её – не видит никто.

Иногда после завтрака мы с Зайнэ на обычном городском автобусе ехали в Алматы. Выходили в пригороде на большом базаре, где мой муж покупал мне разную одежду – платки и хиджабы, мусульманские костюмы, кожаные сапоги и даже калоши – совершать хадж в непогоду.

Мы стали завсегдатаями в рядах женской мусульманской одежды. Продавщицы, все в хиджабах и юбках до пола, сторонились меня. Видно же, что женщина европейской наружности. Однако после того, как мой супруг восторженно рассказывал им, что я, его жена, русская, приняла ислам, их отношение ко мне разительно менялось. Их лица расцветали улыбками:

– Машаллах! Проходите, сестра! Что бы вы хотели?

И я начинала выбирать, дивясь необычной одежде.

Надо отметить, Зайнэ не был жаден. Наоборот! Я даже пыталась отговорить его от трат. При этом своих денег у него не имелось. Некоторую сумму отправил Асылбеку Хазрат на содержание племянника и невестки. Но Зайнэ выманил у того все деньги.

– Асылбек, отправь такую-то сумму по номеру телефона такому-то, банк Каспий, для такого-то… я хочу купить жене платок… Асылбек, ты на связи? Отправь такую-то сумму…

– Неудобно, – говорила я.

– Ерунда, – пожимал плечами Зайнэ, – напротив, это для Асылбека честь помочь потомку пророка Мухаммада. Помню, как мне в детстве старушки руки целовали. Я же потомок самого пророка!

Вот таким он и вырос – принц, сознающий своё высокое и необычное происхождение, избалованный и капризный.

По базару Зайнэ ходил в своём лазурном чапане с саблей на боку. Торговцы проявляли к нему интерес, спрашивали, настоящая ли сабля. Он доставал её из ножен и позволял рассматривать и трогать её. Торговцы цокали языками, удивлялись.

– Вот что значит сабля! – вещал он им. – Вот вы – продавцы. Но каждый казах при виде сабли забывает, что он – продавец, и вспоминает, что он – воин!

После таких его слов продавцы прочувствованно пожимали ему руку.

Но чаще каждый наш день начинался с того, что мы шли в дом Хазрата перенимать его знания.

Все мюриды собирались в домашней мечети. Шейх усаживался по-турецки перед таинственной коричневой дверью. Перед ним полукругом сидели мужчины. Женщины, по обыкновению, за перегородкой.

– Что такое иман – вера? – говорил как-то шейх, глядя на собравшихся так пристально, словно видел их насквозь, и перемежая свою речь длительными паузами. – Вера – это постоянно давать понять Богу, что мы нуждаемся в нём и постоянно его благодарить. В этом мире нам не принадлежит ничего. Это – мир Аллаха. Мы здесь – лишь гости, странники. Это всё равно как прийти в гости к радушному хозяину, который нас примет, накормит, обогреет. Разве мы не будем говорить ему «спасибо»?.. А что такое намаз? Это когда мы предстаём перед Богом и говорим: «О Аллах, спасибо тебе за то, что я пользуюсь тобой. Ты создал меня, мою душу. Я пользуюсь Тобой все миллиарды лет, сколько существует моя душа. И буду пользоваться Тобой вечно. И за те семьдесят лет, что я нахожусь в этом материальном мире, спасибо Тебе. Альхамдуллюлях! Не требуйте материального богатства у Аллаха, подумайте – как он уже вас вознаградил… Ведь вы – это чудо! Ваш мозг в секунду совершает тысячу операций, как компьютер. Почему вы слышите? Почему видите? Почему говорите? Кто одарил вас этим? У вас есть энергия, сила, разум… А где ваша благодарность Создателю? А где ваша ответственность за эти дары? Ведь однажды Хозяин спросит с вас… А сейчас он хочет услышать от вас только два слова: «прости» и «спасибо». Я никогда не смогу расплатиться с Тобой, о, Аллах, за всё, что Ты дал мне!