Поездка в Тегеран на автобусе – девятьсот шестьдесят пять километров – заняла у Джавада три дня.

Дороги были выбитые и не мощеные, так что пришлось ночевать в Йезде и Исфахане.

До самого отъезда Джавад опасался, что отец не отпустит его учиться в университет. Но мать настояла на этом и сумела убедить мужа. Она заранее подготовила всё необходимое в дорогу, чтобы ничто не смогло задержать его в последний момент. Она даже взяла у своей сестры небольшой чемоданчик и, следуя распространенной в Иране традиции, испросила благословения для отъезжающего.

На третий день автобус прибыл в Тегеран. Он остановился на площади в южной части города. Здесь располагались старые кварталы, пока не затронутые новостройками. Утомившись с дороги и в то же время ощущая подъем, вызванный приездом в столицу, Джавад отправился к своему другу, которого заранее предупредил письмом о своих планах поступать в университет.

Друг помог ему снять комнату в одном из старых домов в южной части города, и Джавад стал готовиться к вступительным экзаменам. В то время не существовало общего вступительного экзамена, поскольку не набиралось достаточного числа подготовленных абитуриентов. Вместо этого каждый факультет проводил свой собственный экзамен, по итогам которого и происходило зачисление.

Джавад, как и планировал, записался на экзамены и по праву, и по медицине. Он успешно сдал и тот, и другой, и был зачислен сразу на оба отделения. Однако довольно скоро он сделал выбор в пользу медицинского отделения – поскольку обучение там длилось дольше, что давало ему возможность больше времени оставаться в Тегеране, с мастером.

Сделав выбор, Джавад сел писать письмо домой. Он знал: отец по-настоящему не верил, что он поступит. Однако он знал и то, что тот искренне порадуется, что ошибся.

Стоя перед дверью тегеранской ханаки, Джавад разглядывал настенные изразцы, где на голубом фоне была изображена эмблема братства ниматуллахи: пустая чаша для подаяния, символизирующая упование суфия лишь на Бога и ни на кого больше, и два скрещенных топорика, один из которых означает отсечение привязанности суфия к этому миру, а другой – к миру следующему; между двумя топориками – четки, символизирующие постоянное поминание суфием Бога.

Он постучал в дверь, держа в руке рекомендательное письмо от господина Моршиди к Зур-Рийасатайну, главе братства.

Взяв письмо, привратник проводил Джавада в комнату мастера – Муниса Али Шаха; это имя тот, согласно традиции, получил от предыдущего мастера ордена.

Мастер жестом предложил гостю сесть и быстро прочитал письмо. Ни о чем не спросив у Джавада, он позвал одного из дервишей и сказал:

– Помоги этому юноше найти комнату и подготовиться к поступлению на медицинский факультет. Постарайся сделать всё, что в твоих силах.

Молчавший до этого момента Джавад попросил разрешения заговорить. Он почтительно сообщил мастеру, что в такой помощи нет необходимости, потому что он уже нашел комнату и сдал экзамен в университет. Затем он извинился, что не пришел в ханаку раньше, чтобы засвидетельствовать своё почтение мастеру, объяснив это тем, что сначала хотел уладить свои дела, чтобы никого не обременять. И теперь его единственное желание – служить мастеру.

Мастер долго смотрел на Джавада, который сидел, опустив глаза. Наконец он заговорил:

– Мы собираемся здесь по четвергам и воскресеньям, вечером. Каждый четверг мы готовим незатейливый ужин. В эти дни было бы лучше, если б ты ужинал здесь, с остальными дервишами.

Не поднимая глаз, Джавад кивнул в знак согласия, ощутив, что поступил правильно, приехав в Тегеран.

Прошло несколько месяцев. Джавад регулярно посещал все собрания в ханаке. Каждый раз он садился у двери, где дервиши оставляли обувь. Обычно на собраниях присутствовало около двенадцати человек, большинство из них были старше его. Джавад всегда стремился проявлять учтивость и почтение к каждому из дервишей, кем бы он ни был.

Собрания начинались с намаза, затем все рассаживались и молились или читали Коран. Иногда кто-нибудь пел отрывки из Маснави Руми, но использование музыкальных инструментов не допускалось (этот запрет был снят позже, когда Джавад стал мастером).

Однажды зимним вечером, когда закончилось собрание, повалил густой снег и ударил мороз. Добраться домой в такую погоду было невозможно. Знакомых, у которых Джавад мог бы переночевать, у него не было, и он решил остаться в ханаке, чтобы утром отправиться прямо в университет.

Когда все дервиши разошлись по домам, Джавад вернулся в прихожую, где обычно сидел во время собраний, и начал медитировать. Ближе к полуночи все топливо прогорело, и обогреватель погас. В доме, где и так было не жарко, стало совсем холодно.

Джавад замёрз, но согреться было нечем – не было ни топлива, ни одеял. Единственный выход, решил он, завернуться в ковер. Найдя подходящий, он лёг на пол, взялся за край ковра и завернулся в него. Вскоре он согрелся и заснул.

Однако не прошло и часа, как Джавад внезапно проснулся. Он обнаружил, что не только был весь в пыли и грязи, но – и это самое ужасное – множество мелких насекомых, гнездившихся в старом ковре, облепили его тело. Все попытки стряхнуть их с себя ни к чему не привели, и Джавад понял, что ему не остается ничего иного, как снять с себя всю одежду, несмотря на то, что это происходит в ханаке. Пытаясь не обращать внимание на холод, Джавад разделся и сел в углу медитировать, стараясь забыть себя.

На рассвете Мунис Али Шах вышел совершить омовение перед утренней молитвой и замер, услышав в ханаке чье-то глубокое, ровное дыхание. Поняв, что в чайной комнате кто-то есть, он приблизился к двери и был ошеломлен, увидев молодого человека в одних трусах, сидящего в позе для медитации. Он захотел узнать, кто в столь ранний час и в такой холод может там сидеть, повторяя зикр. Вытерев руки, он вошел в комнату.

Как только Джавад увидел мастера, он тут же вскочил и быстро накинул на себя одежду, кишащую насекомыми.

– Чем это ты тут занимаешься? – спросил мастер, с удивлением.

Джавад рассказал о случившемся и извинился, что остался в ханаке без разрешения.

Улыбнувшись, мастер сказал:

– Не стоит извиняться. Ты никому не причинил беспокойства, кроме, разве что, своего тела. Пойди переоденься, а затем приходи в мою комнату. Позавтракаем вместе, – добавил он, рассчитывая получше узнать этого необычного молодого дервиша из Кермана.

После завтрака мастер велел Джаваду прийти на следующее собрание пораньше, чтобы они смогли подольше пообщаться.

На собрании мастер подозвал одного из старших дервишей – библиотекаря ханаки. Мастер представил ему Джавада и сказал, чтобы Джаваду дали ключи от библиотеки и от входной двери ханаки.

– Отныне, – продолжил Мунис, – Джавад будет отвечать за библиотеку и может приходить в ханаку в любое время. Если необходимо, – добавил мастер с улыбкой, – он может остаться в библиотеке на всю ночь. Но надо убедиться, что в обогревателе достаточно топлива.

Затем мастер попросил дервиша показать Джаваду библиотеку.

Джавад последовал за старым дервишем. Он был поражен тому, что необходимость передать свои обязанности столь молодому, недавно вставшему на Путь дервишу не только не расстроила этого человека, а наоборот, тот отнесся к Джаваду с величайшей добротой. Библиотекарь дал понять юноше, что всегда в его распоряжении, и если у того возникнут какие-то затруднения или вопросы, он может без колебаний обращаться к нему.

В последующие несколько месяцев вся жизнь Джавада была посвящена Пути и служению другим. Ежедневно после занятий он сразу шел в ханаку и оставался там допоздна, возвращаясь в комнату, которую он снимал, только когда все дервиши расходились по домам. В ханаке он стремился изо всех сил служить мастеру и другим дервишам. Он начал составление библиотечного каталога. Раньше этим никто не занимался, и поэтому работа требовала больших усилий.

Все это время мастер был очень добр и внимателен по отношению к молодому дервишу из Кермана, работавшему с большим усердием и искренностью. При каждой возможности он приглашал юношу к себе в комнату и беседовал с ним на разные темы, особенно духовные, даруя ему свое постоянное внимание. Мастер посоветовал ему изучать арабский язык, чтобы тот мог лучше ознакомиться с арабской литературой и читать не только персидские, но и арабские суфийские тексты. Более того, желая воодушевить Джавада, он решил заниматься с ним сам.

Мастер отметил отличную память Джавада и легкость, с которой тот учился – его ученик мог запомнить сложный текст по суфизму, услышав или прочитав его всего один раз.

Поскольку Джавад все свободное время проводил рядом с мастером, Мунис Али Шах предложил ему переехать в ханаку. Джавад обрадовался возможности быть ближе к мастеру и больше заботиться о других дервишах. Он тотчас перевёз в ханаку свои скудные пожитки.

Вскоре после переезда в ханаку Джавада сделали ответственным за приготовление ужина для дервишей по четвергам. В эти дни ему приходилось уходить из университета как можно раньше. По дороге Джавад покупал все необходимые продукты и проверял, чтобы все было готово для собрания. После ужина он чистил софрэ (скатерть, на которой ели дервиши), мыл посуду и расставлял все на свои места, чтобы ничто не беспокоило мастера следующим утром.

Преданность Джавада мастеру и постоянное внимание и доброта, которую Мунис Али Шах проявлял к нему, скоро стали заметны всем в ханаке.

К сожалению, некоторых старых дервишей возмущало, что мастер возложил большую ответственность на такого молодого дервиша, недавно появившегося в ханаке, и испытывает к нему такую любовь. Они считали подобное положение недопустимым и при любой возможности пытались разрушить их доверие друг к другу. Хотя все их усилия в конечном счете не привели к успеху, они создали для Джавада немало проблем.

Мунис Али Шах, наставник Джавада Нурбахша