Мать Джавада всерьез встревожилась, заметив в сыне перемены, причина которых оставалась ей неведомой. Он и раньше казался самоуглубленным и отсутствующим, но теперь с ним происходило что-то более серьезное. Это ее беспокоило.

За последние недели его глаза, некогда светившиеся счастьем, покраснели и придавали ему диковатый вид. Под глазами пролегли черные круги: было очевидно, что спит он не много.

В конце концов, она начала проверять, спит ли ее сын ночью – и всякий раз убеждалась, что свет в комнате потушен, и значит, он уже лег. Однако по утрам он по-прежнему выглядел ничуть не отдохнувшим после сна. Она ничего не могла понять.

Наконец как-то ночью, заметив в его комнате свет, она заглянула за занавеску и увидела, что он сидит на полу, прижав колени к груди, погруженный в медитацию. И тут она поняла, что именно так он и проводит каждую ночь, и что этим вечером он просто забыл погасить свет.

Потрясенная своим открытием, мать Джавада вернулась в спальню и рассказала об этом мужу. Она упомянула и о том, что сын очень мало ест, перестал встречаться с друзьями и на долгие часы уединяется в своей комнате под предлогом занятий.

Утром отец отправился к своему другу – тому самому, который посоветовал Джаваду посетить шейха, и рассказал обо всем. Он спросил, является ли странное поведение Джавада следствием указаний шейха или, может быть, упражнений, которые тот выбрал для себя сам?

Услышав все это, друг отца явно напрягся. После продолжительного молчания он, похоже, пришел к какому-то решению. Наклонившись к Асдулле, он извинился и сказал, что не был полностью откровенен с ним.

– Ты знаешь, у меня есть небольшая постройка за городом, так что я почти каждый день езжу туда по делам. По пути я несколько раз замечал велосипед Джавада, оставленный у подножья одного из горных склонов.

Я не мог превозмочь свое любопытство и однажды решил подняться на гору. На самой вершине я нашел его. Он был один и рыдал, явно чем-то огорченный.

На следующий день, если ты помнишь, я сказал тебе, что твой сын, наверное, влюбился, и с этим нужно что-то делать.

– Я помню. Я тогда же спросил Джавада об этом – он начисто отрицал, что влюблен, и сказал, что не понимает, с чего это я завел об этом разговор.

– Да, ты говорил мне об этом и сказал, что веришь ему. Я тогда подумал, что если любовь тут ни при чем, то, должно быть, это духовная боль. И тогда, получив твое согласие, я посоветовал ему встретиться с г-ном Моршиди, шейхом братства ниматуллахи здесь, в Кермане.

Асдулла кивнул.

– И что же?

– Так вот, после их встречи Джавад стал часто навещать шейха. Скоро он начал переживать столь интенсивные духовные состояния, что они захватывали не только меня, но и шейха. Я по-прежнему видел его велосипед у подножья горы и, решив поговорить с ним, выяснил, что он каждый день поднимается на вершину – как Моисей на гору Синай – с сердцем, сжигаемым огнем, рыдая часами и не ведая о причине этой боли.

Вот почему, не сказав тебе, я дал знать обо всем этом шейху и спросил, не следует ли дать посвящение Джаваду. Слушая мой рассказ, шейх выглядел счастливым и сказал, что, едва увидев Джавада, он понял: тот вскоре примет посвящение.

Неделю спустя, отправившись к шейху, я неожиданно встретил Джавада и предложил ему присоединиться ко мне. Он охотно согласился. Мы остановились возле общественных бань, где я всегда совершаю омовение перед тем, как идти к шейху, и я предложил Джаваду сделать то же самое. Он так и поступил. Затем мы двинулись к дому г-на Моршиди.

Мы поздоровались с шейхом, и я уже собирался присесть, когда шейх показал, что хочет остаться с Джавадом наедине. Я попрощался и отправился домой.

На следующий день я узнал, что во время той встречи Джавад получил посвящение. Поскольку оно прошло без обычных суфийских церемоний и даже без участия пир-е далила, который обычно провожает искателя в комнату шейха, мне стало любопытно, что же произошло. Увидев на следующий день Джавада, я поинтересовался, как все было. Он рассказал мне, что после моего ухода шейх спросил его: «Желает ли твое сердце вступить на путь к Богу, к Истине, и обрести единственное подлинное средство от твоей боли?» Джавад сразу же ответил «да», и шейх, будто зная о том, что Джавад только что совершил омовение и тем самым подготовлен, сказал, чтобы он преклонил колени, и посвятил его на Путь, передав зикр.

Выслушав этот рассказ, отец Джавада начал повторять слова «гора Синай» снова и снова. Наконец, он сказал:

– Странно это. Однажды Джавад сам рассказал мне о той самой горе, где ты его видел. Он хотел узнать, как она называется. Я об этом и понятия не имел, и в шутку ответил: «Все горы – это гора Синай и творение Божие». Я и не думал, что попаду прямо в точку.

Отец Джавада замолчал и стал набивать свою трубку. Затем он вновь обратился к своему другу:

– Я знаю, всё это к лучшему, и всё же, пожалуйста, скажи Джаваду, как встревожена его мать. Если необходимо, обратись к шейху и попроси, чтобы он обратил внимание на происходящее с Джавадом.

Друг с радостью пообещал выполнить все пожелания Асдуллы. Тем временем Джавад, ни о чем не подозревая, по-прежнему каждый день ездил к горе и с каждым днем всё глубже погружался в поиск Истины, всё меньше внимания уделяя повседневности.

Это случилось зимой, в один из самых холодных дней, на рассвете. Отец Джавада, готовясь к утренней молитве, разбивал лед в бассейне рядом с домом, чтобы совершить омовение. Он как раз собрался умыться, когда заметил Джавада, который бежал к нему с совершенно потерянным видом. Глаза его были налиты кровью, выглядел он дико. Джавад сердито посмотрел на отца и обвинил его в том, что тот кормит его недозволенной пищей. Только этим и можно объяснить то, что несмотря на все его усилия завеса все еще не поднята, – сказал он.

Потрясенный странной выходкой сына, отец хотел было образумить его, но увидев огонь, полыхавший в его глазах, решил промолчать. Спокойно, но твердо он предложил сыну вернуться немедленно в свою комнату и отдохнуть, что, к его облегчению, Джавад и сделал. Затем, ни слова не сказав жене, он отправился в город.

Г-н Моршиди как раз заканчивал разбираться с бумагами, когда кто-то постучался в дверь. Задув свечу, он пошел посмотреть, кто бы это мог быть в такую рань. Увидев у дверей отца Джавада, он пригласил его войти и провел в гостиную, где они уселись друг напротив друга. Асдулла вежливо отказался от предложенного чая и, всячески пытаясь сдержать свои эмоции, рассказал, почему он пришел:

– Когда мы впервые увидели сына, убитого горем, то решили, что это муки любви. Но быстро выяснилось, что это не так. По совету нашего друга он навестил вас, и мы не возражали, надеясь, что может быть он пойдет по стопам своего предка и изберет духовную стезю. Однако дело зашло слишком далеко. Похоже, он на пороге безумия, и я боюсь, что он рискует загубить всю свою жизнь. Прошу вас, сделайте что-нибудь. Если так будет продолжаться, его мать умрет от горя.

И отец Джавада поведал шейху о произошедшем после посвящения его сына, вплоть до инцидента, случившегося этим утром, когда юноша закричал на него с таким негодованием. Затем он еще раз попросил шейха принять меры.

Г-н Моршиди слушал рассказ отца Джавада, а его сердце радовалось, переполняясь восторгом. Слезы выступили у него на глазах, он попросил Асдуллу больше не тревожиться и уверил его, что с сыном всё будет в порядке. И добавил, что его сын как суфий когда-нибудь станет гордостью своей семьи.

Асдулла пожал шейху руку и в расстроенных чувствах покинул дом. Вместо того чтобы пойти домой, где они опять могли повздорить с сыном и где пришлось бы отвечать на расспросы жены о том, где он был, Ас-дулла решил отправиться прямо в свою лавку на базаре. Может быть, работа заставит его позабыть об огорчениях, связанных с сыном.

В тот же день около полудня г-н Моршиди позвал одного из дервишей и попросил привести к нему Джавада Нурбахша. Однако дервиш нигде не смог отыскать его и вернулся ни с чем. Тогда г-н Моршиди, обеспокоенный отсутствием юноши, решил сам поискать его на горе, о которой ему рассказал отец Джавада – судя по всему, Джавад был именно там. Дервиш проводил г-на Моршиди до горы, затем тот отправил его домой, а сам стал с большим трудом подниматься на вершину.

Когда Джавад увидел, что шейх в одиночку карабкается на гору, то был потрясен и тотчас бросился ему навстречу, чтобы помочь.

Г-н Моршиди обнял его и настоял на том, чтобы они вместе поднялись на то самое место, где Джавад каждый день медитировал. Он сказал, что хочет посидеть там с ним.

Некоторое время они сидели в молчании, потом шейх поднял голову и заговорил.

– Мне известно о жжении в твоем сердце и о том, что ты больше не отделяешь дня от ночи. Во всем этом нет твоей вины. Однако ты привел в смятение своих родителей, а это не по-суфийски. Суфий относится к родителям с почтением и никогда не причинит им вреда или беспокойства. Причина, почему завеса не была снята для тебя, не имеет ничего общего с недозволенной пищей, которую якобы дает тебе отец. По правде говоря, истинная причина состоит в том, что ты глубоко огорчил свою мать и заставил ее переживать. Твой отец – терпеливый человек, но и его терпение не безгранично. Он очень расстроен тем, что произошло сегодня утром. Это настолько выбило его из колеи, что он просто не знает, что делать дальше.

Ты должен понять, что твое нынешнее состояние – это состояние искания. Это очень возвышенное состояние. После посвящения ты за короткий срок продвинулся очень далеко – настолько, что это поражает меня. Однако не стоит ожидать, что все завесы исчезнут так быстро. Искатель подобен рыбаку: он должен долго сидеть на берегу и сотни раз вновь и вновь закидывать удочку, если хочет что-нибудь поймать, и даже в этом случае ему временами приходится возвращаться домой с пустыми руками.

Выбирай спокойствие, а не поспешность. Ибо этот путь не одолеть, не обладая великим терпением – терпением, намного превышающим терпеливость обычного человека. Однако можешь не сомневаться, что тебе дарованы явные знаки продвижения. Пока ты стоек и твоя вера непоколебима, Его милость непрестанно будет сопутствовать тебе, и если Богу угодно, ты преодолеешь оставшуюся часть Пути.

Шейх помолчал, а затем продолжил:

Скоро ты отправишься в Тегеран поступать в университет. У тебя будет возможность насладиться обществом нашего любимого мастера. Пока же тебе надлежит сохранять спокойствие и набраться терпения – без этих качеств тебе не завершить Путь. Еще более важно не причинять больше огорчений родителям. Помни, что всё это превышает их возможности понимания, потому-то их и ужасают твои необычные состояния. Ты должен успокоить их и быть весьма осторожным, чтобы они больше не переживали.

Пристыженный тем, что причинил своим родителям такую боль, и усмиренный словами шейха, Джавад молчал. Наконец шейх кивнул, и они стали вместе спускаться с горы.

Асдулла подметал в лавке и вдруг увидел, как Джавад, ведя свой велосипед, пробирается к нему сквозь базарную толпу. Он опасался нового взрыва эмоций, да еще к тому же на людях. Однако, к его удивлению, Джавад, улыбнувшись, тепло поздоровался с ним и затем обнял. Он попросил прощения за случившееся утром и заверил отца, что такого больше не повторится.

Асдулла обрадовался, увидев, что сын наконец стал самим собой – уравновешенным и общительным. Он предложил ему побыть с ним в лавке, достал трубку и принялся ее набивать. Он не знал, почему Джавад изменился – возможно, с ним поговорил г-н Моршиди – впрочем, причина его и не интересовала, он был просто рад перемене в сыне. В приподнятом настроении он спросил Джавада о его планах, касающихся университета, и на этот раз не выдвигал возражений, не отговаривал его и не предлагал заняться поисками работы.

Джавад со своей стороны был рад тому, что отец согласился с его намерением отправиться в Тегеран. Он сказал отцу, что у него есть еще несколько поручений и, заняв немного денег, попросил разрешения вернуться домой.

По дороге он зашел к дяде, с которым давно не виделся. Дядя был приятно удивлен его визитом – он слышал от своей сестры, что Джавад все свое время тратит на аскетические занятия и медитации, ни с кем не встречаясь. Как и Асдулла, он обрадовался, увидев, что Джавад так переменился и с ним всё в порядке.

Джавад, удостоверившись, что дядя успокоился, распрощался с ним и, купив халвы, вернулся домой и восстановил добрые отношения с остальными членами семьи. Он с улыбкой сказал: пусть сладости, купленные им, уменьшат горечь, вызванную его поступками.

После встречи с шейхом Джавад стал каждый день наведываться к отцу в лавку. Они садились рядышком и проводили время за беседой о всякой всячине – о значительном и незначительном. Как-то речь зашла и об их предке шейхе Камал ад-Дине Нурбахше и о ханаке, которая была им основана. Эта тема не отпускала Джавада еще со времени его поездки туда. Он хотел узнать, отчего ханака пришла в упадок и запустение, превратившись в свалку для мусора. Почему все эти годы никто не занимался ею?

Отец Джавада объяснил сыну, что никто из потомков шейха не хотел тратить доходы от собственности, дарованной Шахом Аббасом, на содержание ханаки; большинство из них были люди бедные и жили в нужде. Постепенно они продали свои земельные наделы, так что оставалось лишь несколько лавочек на базаре, которые могли приносить доход ханаке. Однако этот доход был, к сожалению, очень мал.

– И так продолжается уже много лет – с тех пор, как наш род владеет этими лавочками. Они принадлежат представителям другой ветви потомков шейха – ветви, которая поколение за поколением отказывалась тратить хотя бы один реал на содержание ханаки.

Заметив грусть в глазах отца, Джавад рассказал ему о своем обещании восстановить ханаку, обещании, которое он еще раз поклялся выполнить.

Вспомнив о том, как еще недавно беспокоился о сыне, Асдулла довольно усмехнулся и поблагодарил Бога за то, что его опасения оказались напрасными.

Джавад Нурбахш в 22 года вместе со своим мастером, Мунисом Али Шахом