1626 год. Стало смеркаться, когда шах Аббас, правитель Персии, добрался со своей свитой до местечка Багин, находящегося недалеко от Кермана. Город Керман был конечной целью их путешествия, однако уже темнело, и шах приказал становиться на ночлег, а сам с несколькими приближенными отправился осмотреть окрестности.

Проскакав несколько миль, они увидели в отдалении небольшое сооружение, явно не мечеть, но похожее на духовную обитель. Заинтересовавшись, шах напра вился к ней, дав знак своим людям следовать за ним. Они постучали, и дервиш, одетый в коричневую шерстяную накидку, тепло приветствовал их. Шах Аббас сошел с коня и обратился к дервишу:

– Приветствую тебя, друг. Мы – смиренные странники, держим путь в Керман. У нас здесь нет знакомых, чтобы остановиться на ночлег. Не приютите ли нас?

– Ваше присутствие делает мне честь, кто бы вы ни были, – ответил дервиш, поклонившись. – Вы можете расположиться здесь и пробыть, сколько будет необходимо.

– А кто этот радушный хозяин, который проявляет такое гостеприимство к чужакам? И что это за место?

– Бог – хозяин всех вещей. Мое имя – шейх Камал ад-дин Нурбахш, а это – обитель Божья, пристанище для всех, кто приходит, что бы ни привело их сюда.

Не спросив их имен и не задав ни единого вопроса, шейх провел их внутрь и озаботился тем, чтобы гости поели и удобно устроились на ночь.

Когда шейх удалился в свою комнату и гости остались одни, шах Аббас обратился к одному из своих приближенных:

– Видишь, как этот человек приветил нас – без всяких расспросов о том, откуда мы и какой веры. Не ведая, кто я на самом деле, он обошелся с нами так, словно мы – цари. Вот истинный мусульманин!

И шах прошел в дальний угол комнаты, к столику, жестом показав своему собеседнику, чтобы тот следовал за ним. Здесь он сделал дарственную запись, по которой шейху отходили все окрестности с правом их использования для нужд ханаки. Скрепив документ печатью, он передал бумагу своему спутнику.

– Вот возьми и ночью положи бумагу под баранью шкуру шейха. Его доброта заслуживает ответной доброты. Ничего не говори ему, иначе он откажется принять дар.

1926 год. Хасан Нурбахш торопливо шагал по пыльным улочкам Кермана. Он устал, но радость придавала ему силы: Биби Ханум, жена его сына Асдуллы, родила мальчика, своего первенца. Теперь у него есть внук!

Проходя через базар, он заметил знакомого, который держал ковровую лавку.

– Скажи-ка, – крикнул он ему, – какой сегодня день? То есть число?

– Число? Десятое декабря, судя по всему. А что?

– Сегодня я стал дедушкой!

И он постарался запечатлеть в памяти эту дату – несомненно, благословенный день, как сказал он самому себе.

С самого рождения Джавад стал любимцем дедушки. Очарованный сияющими глазами мальчугана и его улыбкой, тот просиживал целые часы у его кроватки. Когда Джавад стал постарше, дед обнаружил, что даже он не в состоянии дать ответ на многочисленные вопросы мальчика о жизни и мире, о том, как устроены вещи и почему они таковы, как они есть. Пусть дед и был неравнодушен к нему, однако всем было видно, что внук смышлен и проницателен не по годам.

Разумеется, Джаваду было присуще и озорство, которое прекрасно уживалось с его пытливостью и часто расстраивало его деда и родителей. К чему это могло привести – одному Богу ведомо. И всё же дед был уверен, что мальчику суждено что-то особое – несмотря на все сложности, которые создавала его пытливая натура.

У Биби Ханум как раз был готов кебаб, когда Асдулла вошел на кухню и сел за стол. По выражению его лица она поняла, что у него появилась какая-то идея, но опыт подсказывал ей, что лучше набраться терпения и подождать – он сам расскажет обо всем.

Несколько минут они молчали. Вскипел чай, Асдулла попросил ее сесть и произнес:

– Думаю, Джаваду самое время заняться изучением Корана.

Хотя изучение Корана входило в курс обучения большинства молодых людей, Ханум была захвачена врасплох – ведь Джавад был так мал.

– Впереди еще много времени, – сказала она, – ему ведь всего пять лет.

– Да, но он уже умеет читать. И что-то говорит мне, что ему пора начинать… даже если он и усвоит всего лишь малую толику.

Ханум хорошо знала: если уж муж решил, ему лучше не перечить, и неохотно согласилась.

Спустя девять месяцев, к удивлению своих родителей и знатока религии, который учил его, Джавад смог прочесть из Корана больше, чем они считали возможным для него. Он стал заниматься в группе со старшими детьми, которые изучали произведения Хафиза, величайшего персидского поэта. Хотя наставнику, который занимался с ними, не слишком нравилось, что Джавад постоянно задает трудные вопросы, тем не менее он отвечал на них, учитывая уровень знаний и понятливость мальчика.

– Извините меня, господин. Один из учителей шестого класса хочет поговорить с вами.

Секретарша директора начальной школы в Шахабе мялась в дверях кабинета с папкой в руках.

– Да-да, пусть заходит. А в чем дело? – спросил директор.

– Это связано с Джавадом Нурбахшем.

– Опять? – вздохнул он.

Она подошла и положила папку на его стол.

– Вот его дело. Я подумала, вы захотите посмотреть.

– Спасибо. Через несколько минут пригласите его учителя.

Секретарша кивнула и вышла. Дверь за ней еще не успела закрыться, а директор уже открыл папку и стал пролистывать ее, хотя он хорошо помнил все записи по прошлому разу. Джавад был зачислен в школу с шести лет. Три года подряд он был лучшим учеником в классе, выказывая отменную память и сообразительность.

В конце третьего года по рекомендации самого директора отец Джавада нанял частного учителя, чтобы за лето дать мальчику программу четвертого года обучения. Директор дал такой совет, поскольку видел высокую одаренность мальчика и не хотел, чтобы ему стало скучно на занятиях и он невольно оказался бы возмутителем спокойствия.

Но даже директор был поражен, когда Джавад сдал экзамены и набрал такие высокие баллы, что сразу перешагнул не год, а целых два, и в сентябре перешел в шестой класс.

В его деле значилось, что учителя Джавада неоднократно приходили к директору с жалобами на него. Мальчик непрестанно забрасывал их столь сложными вопросами, что им было трудно поверить, что такое может прийти в голову ребенку его возраста.

Директор снова вздохнул. Джаваду, конечно, было нелегко уже оттого, что он был самым младшим из всех учеников шестых классов. И директору не хотелось еще больше усложнять ему жизнь.

Следующий год обучения, седьмой, был для Джавада началом обучения в средней школе.

Средняя школа открывала для Джавада новый этап жизни, и не только в традиционном понимании. У него обнаружился литературный дар, который он начал развивать, сочиняя стихи – о них хорошо отзывались его наставники. Правда, для большинства из них он по-прежнему оставался загадкой и проблемой, сочетая высокую успеваемость и неподобающее поведение.

У немногих хватало проницательности верно оценить его задатки. Один из таких учителей писал: «Изнутри его распирает неуемный, неистовый дух – вот отчего он столь беспокоен. Даже перешагнув ряд ступеней и заняв место среди старших по возрасту, он всё равно не удовлетворен и продолжает искать что-то еще. Что бы это ни было, Нурбахш никогда не удовольствуется своей жизнью и не успокоится, пока не найдет это».

– Джавад, ты еще не лег?

Асдулла знал, что сын по вечерам занимается и не любит, когда его отвлекают, но днем всё никак не находилось времени поговорить. Он вошел к сыну и, подвинув стул, сел.

– Ты ведь в этом году заканчиваешь школу, – заговорил он. – Самое время подумать, что делать дальше. Пора выбирать профессию и планировать свое будущее.

Джавад, ничего не ответив, опустил голову.

Отец продолжил, говоря, что Джаваду необходим стабильный заработок, чтобы твердо встать на ноги, и здесь лучше всего ему подошло бы место банковского служащего или чиновника в госучреждении.

Джавад всегда старался слушаться отца, но у него не было желания работать в банке или служить чиновником. Пока он учился в старших классах, у него появилась мечта: после окончания поступить в Тегеранский университет. Он знал, что это не обрадует отца, и поэтому помалкивал. Но теперь ему ничего не оставалось, как рассказать отцу о своей мечте.

Выслушав сына, Асдулла долго молчал прежде чем сказать:

– Думаю, ты делаешь большую ошибку. Да и с чего ты взял, что поступишь в университет, даже с твоими оценками? Ты ведь знаешь – желающие съезжаются со всех концов страны, а поступают единицы.

Джавад понимал, что дело обстояло именно так, но он намеревался всё лето посвятить подготовке к вступительным экзаменам. С литературой у него всё было в порядке, и он собирался налечь на естественные науки – чтобы получить по окончании школы два диплома. Тогда, – объяснил он отцу, – у него будет выбор между юридическим и медицинским факультетами, ему были интересны именно эти направления.

Асдулла был обескуражен услышанным и решил, что сын не иначе как свихнулся.

– Так ты говоришь, что думаешь не только поступать в университет, но и выбирать между юриспруденцией и медициной?

Джавад кивнул и пояснил, что пока не уверен, в какой из этих двух областей он бы хотел специализироваться. Затем он напомнил отцу, что поскольку ему нет восемнадцати (в то время брали на работу лишь по достижении восемнадцати лет), он не сможет получить работу, даже если бы и захотел.

Асдулла знал, что сын прав, и вздохнул:

– Будь что будет. Если ты и вправду сдашь вступительные экзамены, мы обсудим это вновь более серьезно.

Так случилось, что обстоятельства не позволили Джаваду сдавать вступительные экзамены в Тегеранский университет той же осенью, пришлось ждать следующего года. Зато теперь ему ничего не мешало с головой погрузиться в изучение литературы, которой он так увлекался в школе.

У отца Джавада, конечно же, были иные планы. В течение всего года он предлагал сыну различные варианты работы, найденные для него родственниками и друзьями, надеясь, что сын подберет себе занятие по душе. Но Джавад твердо решил во что бы то ни стало поступить в университет и, к огорчению отца, отклонял все предложения.

Впервые оказавшись в ситуации, когда он был волен следовать своим склонностям, Джавад открыл для себя произведения великих персидских поэтов-суфиев, интерес к которым возник у него при чтении Хафиза.

Вскоре он целиком погрузился в изучение суфизма, перед ним распахнулся огромный неизведанный мир. Особенно сильное воздействие на него оказало Маснави Руми, став своего рода катализатором, все глубже и глубже вовлекавшим его в поиски духовной Истины. Поглощенный чтением классических суфийских текстов, он скоро поймал себя на том, что непрестанно думает о поездке в ханаку одного из своих далеких предков, шейха Камал ад-Дина Нурбахша, известного суфия своего времени. В детстве он часто поздними вечерами слушал рассказы деда и отца об их предке и о ханаке, которую тот основал в Кермане три столетия назад; эти рассказы были полны восхищения духовной жизнью, которой тот себя посвятил. В конце концов, измученный своими грезами наяву, Джавад набрался духа и попросил у отца разрешения посетить ханаку.

Отец Джавада, хоть и удивился этой просьбе, не видел препятствий для поездки сына. Правда, ему понадобилось немало времени, чтобы вспомнить точное местонахождение ханаки в Кермане и как до нее добраться.

Джавад прищурился на ярком солнце, пытаясь разобрать название улицы, на которую свернул. Ханака шейха Камал ад-Дина находилась в районе, который теперь назывался «старым городом», и он долго плутал по извилистым, многолюдным улочкам. Он уже не раз пускался в расспросы, но, увы, никто, похоже, понятия не имел об этой ханаке.

Он понял, почему никто ничего не знал о ханаке, лишь когда, наконец, нашел ее: там, где когда-то гостеприимно горел очаг духовной обители, остались лишь развалины и горы мусора. Джавад лазил среди развалин, пытаясь представить себе, как всё выглядело здесь триста лет назад. Его охватила странная тревога, и сердце заныло в груди.

Джавад Нурбахш в 18 лет

Г-н Моршеди, шейх из Кермана, который дал посвящение Дж. Нурбахшу в орден

Стоя среди развалин, он поклялся, что как только завершит образование и определится с работой, он восстановит ханаку из руин и вернет ее к жизни, чтобы почтить тем самым память шейха Камал ад-Дина Нурбахша.

После возвращения из ханаки в Джаваде произошла разительная перемена, творилось что-то странное, чего он не в силах был понять и чему не мог отыскать причину. Он лишь осознавал, что в душе его поселилась какая-то тревога, с которой он не мог совладать. Раньше он любил бывать на людях – теперь постоянно искал уединения. Лишь в одиночестве ему становилось легче. Каждый день он сидел в своей комнате и, бывало, часами размышлял о жизни и о Боге – больше его, казалось, ничто не занимало.

Родители и близкие Джавада заметили перемену в его поведении, однако лишь близкий друг его отца понял, что произошло. Много лет он был дервишем суфийского братства ниматуллахи. Неделя за неделей он наблюдал за странным поведением Джавада, но ничего не говорил, пока окончательно не уверился в том, что происходит с юношей: налицо были все признаки привлеченности того Богом.

Несколько дней спустя, придя в гости, он отвел Джавада в сторону:

– Надеюсь, ты не обидишься на меня, если я скажу, что ты сильно изменился за последнее время. Думаю, тебе следует поговорить с моим другом, г-ном Моршиди. Он – суфий и шейх братства ниматуллахи здесь в Кермане. Можешь ему сказать, что это я посоветовал тебе с ним повидаться.

Джавад не особенно верил, что этот г-н Моршиди как-то поможет ему, но он относился с почтением к давнему другу своего отца и решил, что ничего не потеряет от встречи с шейхом.

Сейид Моршиди сидел за столом в своей спальне, едва удерживая перо в руке – столь велики были его волнение и радость в сердце. Но ему не терпелось сообщить своему собрату-дервишу в Керманшахе о юноше, которому этим вечером он дал посвящение.

Со всей аккуратностью, на которую только был способен, он медленно вывел одно-единственное предложение: «Сегодня вечером молодой ученик по имени Джавад Нурбахш Кермани вступил в круг обитателей сердца – более никто не сможет пенять на недостаток воды».

После краткого раздумья он приписал еще строчку на арабском – цитату из Корана, сура 21, аят 30: «И сделали из воды всякую вещь живую»[8].

После этого он поставил свою подпись.