Однажды был на речном берегу один маленький гладкий камень-окатыш. Он лежал рядом с грудой седых валунов, и ему было слышно, что один валун похвалялся перед другим, как, дескать, далеко доводилось бывать.

«Я с самого верха горных высот, – кричал один. – Да, по сути, я часть горной гряды Великого Памира, ибо я сорвался, и катился, пока не докатился сюда, на это самое место, много тысяч лет назад».

«Да, – отзывался другой, рядом с первым, – я тоже с горных высот, моя голова уходила за облака, прямо в самое небо. Однажды огромная лавина обрушила меня вниз, с такой быстротой, что я не успел опомниться, как приземлился здесь у реки. Наверняка я еще старше, чем ты. Это чýдная вещь для таких выдающихся валунов, как мы – повествовать о своем высокородном происхождении!»

«Когда-то я, наверное, тоже был часть валуна, – сказал мелкий и ничтожный камень-окатыш. – Я тоже должен быть чрезвычайно стар, только посмотрите, как гладко и окатано мое тело, такое же блестящее и округлое, как огромная луна. Как было бы весело, если б я мог спрыгнуть с того места, где я так долго лежал, и покатиться на самый край света!»

«Помолчи, дурацкий булыжник, имей уважение к старшим, – заявил первый валун. – Как может нечто такое ничтожное и темное, как ты, пускаться по свету? Да ты знаешь ли, как он велик?»

«Нет, – отвечал окатыш, – но я хотел бы узнать».

Старые седые валуны раскатились громовым хохотом, застращав его так, что он закрыл свой роток и больше не встревал в высокопарные речи тех, кто его на голову выше. Но думы шли своим чередом, пока жажда странствий не сделалась одержанием, и однажды окатышу пришла мысль. В следующий раз, когда караван верблюдов проходил этим путем, неся в город груз мешков тутовых ягод, он забился между пальцами левой задней ноги громадного двугорбого верблюда и надолго там застрял. Когда караван прошел несколько миль, погонщик верблюдов заметил, что один бактриан хромает. Он обследовал его ногу, извлек камешек-окатыш и с проклятьями забросил его подальше. Медленная, грузно ступающая вереница верблюдов тронулась дальше, брякая медными бубенцами.

Теперь оказался окатыш возле домика, где жил древний дервиш. Старик выставил свою обувь за дверь, как он делал всегда, прежде чем войти в свое смиренное жилище, и окатыш отскочил оттуда, куда швырнул его погонщик верблюдов, и сумел угодить в один из постолов. В следующий раз, как дервиш отправился в странствие, камешек отправился вместе с ним, хитроумно забившись в самый носок обуви. День выдался жаркий, и дорожная пыль стояла столбом; через несколько миль камешек стал натирать дервишу ногу. Сев на колоду поваленного дерева, дервиш снял мешавший постол, бормоча про себя: «Или я набил мозоль, что постол мне так трет?» Ощупав себе ногу, он запустил пальцы в носок обуви и извлек камешек. «Ага! Так вот что мне терло… ну, больше мне это мешать не будет!» – и он бросил окатыш в реку.

Случаю было угодно, что камешек попал прямо в рот огромной рыбине, которая как раз разинула пасть, ловя муху, и вмиг его заглотила. Он оказался во тьме рыбьего чрева, в полной панике думая, и зачем только он решил отправиться в странствие и покинул то безопасное место под прикрытием валунов. Он не мог себе представить, что случилось; казалось, что весь свет в этом мире померк.

Сколько пробыл окатыш у рыбы в брюхе, это нам неизвестно, но однажды рыба попалась в сеть одному человеку, который принес ее с торжеством домой, чтобы вечером накормить семью. Когда его жена потрошила рыбу, прежде чем положить ее в котелок, она нашла камешек. Поднеся его к свету, она сказала мужу: «Посмотри, что я вытащила у рыбы из брюха, мой милый! У него такая красивая форма – я вымою его и вставлю себе в кольцо. Посмотри, или это не прекраснейший цвет!» Рыбак согласился с ней, поскольку при свете окатыш имел очень подходящий вид для кольца – гладкий, круглый и яркий, размером с горошину.

В следующий раз, как они пошли в город, жена рыбака захватила и камешек, увязав его в уголок своего покрывала на голову, и меж тем как рыбак продавал свой улов, она пошла в лавку к золотых и серебряных дел мастеру. «Сколько будет стоить вправить этот камень в кольцо? – спросила она. – Не рассчитывай, что я смогу много за него заплатить, я всего лишь бедная женщина». Ювелир вставил в глаз свою линзу, внимательно рассматривая камешек.

Он понял, что сможет выручить за этот камень хорошую цену, если вправит его в серебро и предложит некоему вельможе. Вот он и говорит женщине: «Не знаю, смогу ли я сделать приличное кольцо с таким камнем, но если ты отдашь его мне, взамен я предлагаю вот это кольцо с бирюзой, которое я сделал лишь на прошлой неделе и которое, мне сдается, будет тебе как влитое». И всучивает ей кольцо с голубой бирюзой, которое женщина и надевает. Кольцо пришлось ей как раз впору на средний палец правой руки. Она заулыбалась, довольная, и ушла, радуясь столь выгодной сделке.

Скоро окатыш обнаружил себя на верстаке золотых дел мастера, с серебряным ободком, обхватывающим его поперек. Затем его присоединили к тяжелому серебряному кольцу. «Что со мной приключилось?» – спрашивал он себя, ибо теперь отяжелел от серебра и упрыгать с верстака не мог. Он хотел убраться с шумного базара, где стоял такой гам и где он испытывал непривычное это давление. Окатышу не по вкусу было такое положение дел, ибо теперь он стал пленником, лишенным свободы катиться на самый край света, как он задумывал.

Закончив дело с оправлением камешка в кольцо для вельможи, ювелир, очень довольный собой, положил кольцо в кожаный мешочек и отправился в дом вельможи. Окатыш был снова во тьме и в превеликом отчаянье. Должно быть, это конец. Как он желал оказаться на своем речном берегу, в полной безопасности под сенью старых седых валунов у подошвы великих гор.

Золотых дел мастер совершил свой путь, и скоро кольцо уже было у восхищенного покупателя. Ювелир запросил и получил цену, десятикратно превышавшую стоимость того кольца с бирюзой, что он отдал в обмен на камень-окатыш жене рыбака.

И вот, люди хотя и были довольны, злосчастный окатыш же пребывал в большой горести. Вот он, намертво прикованный к этому ужасному кольцу, его перекладывают из ларца в ларец в сокровищнице вельможи, иной раз вынут на свет и разглядывают с вожделением, другой раз пустят по кругу, восхищенно передавая из рук в руки. Он погрузился в бездны отчаяния. Наверное, теперь он никогда не найдет избавления.

Сколько времени пробыл он в таком состоянии, он не ведал. Но однажды, на удивление, дело приняло оборот к лучшему. Среди челяди у вельможи был один скверный слуга, которого хозяин рассчитал за его бессовестную повадку. Уходя, слуга снес шкатулку с кольцами, среди которых оказалось и то кольцо, со вправленным в него окатышем. Вор отправился к скупщику краденого, которому он обычно сбывал свое нечестно добытое добро, а тот негодяй выколупал окатыш из серебра, чтобы продать ювелиру драгоценный металл как лом.

Почувствовав себя на свободе, окатыш сразу обрадовался, но он еще был не совсем свободен, поскольку тот негодяй положил его к себе в жилетку в карман, думая продать его кому-то еще. Однажды, когда его жена выбивала пыль из жилетки, окатыш вылетел из кармана в окно, прямо на многолюдную улицу. Внизу один юноша толкал тележку с корзинами сухого гороха, который он шел продавать на базар. Он громко выкрикивал свой товар: «Горох! Горох! Покупайте горох!»

Что же случится дальше? Слушайте, и я вам расскажу.

Как раз в тот самый день одну девушку-служанку ее хозяйка послала купить мешочек сухого гороху и еще мешочек фасоли для готовки на следующий день. Окатыш упал в самую середину корзинки с сухим сморщенным горохом, и когда юноша взвешивал покупку этой девушки, она не заметила там окатыша – она любовалась на красоту уличного торговца. Обратно в господский дом она пустилась бежать бегом, как только поспевали ноги, поскольку много времени проволынила на базаре. Хозяйка уже кричала ей отнести горох с фасолью в кладовку и резать баклажаны хозяину на обед.

Вечером горох и фасоль отправились в две разных плошки с водой и были оставлены мокнуть на ночь. На следующий день хозяйка приготовила блюдо из гороха, лука и риса, любимое кушанье ее мужа, но хозяин дома выплюнул первую же ложку с криками: «Что значит этот камень в похлебке, о женщина? Или ты не промывала горох с фасолью, прежде чем замачивать их в воде? Я едва не сломал себе зуб!» Окатыш покатился по полу, а жена стала его утихомиривать, как только могла. Больше камней в похлебке не оказалось, и спокойствие скоро было восстановлено.

Но что же злополучный окатыш? Он всю ночь пролежал под столом, а утром служанка его вымела на двор вместе с пылью и сором. Ближе к полудню пришел садовник и начал разбивать новый садик на камнях для хозяйки, которая хотела превратить в декоративные каменные горки множество камней, валявшихся под розовыми кустами. Садовник заметил окатыш и водрузил его на кучку разноцветных камней в качестве украшения. Вокруг окатыша садовник насыпал хорошей земли и старательно высадил цветущие растения, обычно встречающиеся в расселинах скал высоко в горах. День за днем он старательно поливал садик; солнце его согревало, и всё вокруг окатыша буйно росло и цвело. Хозяйские дочки часто приходили полюбоваться на искусство садовника, и все наслаждались ароматом цветов, включая окатыш. Он выглядывал из своего укрытия среди мелких цветков и радовался, что их нежные зеленые листья защищают его от полуденного солнцепека. Сад был тихий и мирный, и вода в фонтанчике подле розовой беседки журчала так же, как горный поток, где был его прежний дом. По ночам он смотрел на звезды и наблюдал, как нарождалась и прибывала луна на черном бархате неба, из девства тоненького серебристого рожка вырастая в округлую полноту царицы красоты, прежде чем снова идти на убыль. Он был доволен и рад.

«Я больше не покачусь на самый край света, – сказал он себе. – Хватит с меня странствий, довольно меня попирали верблюдами, и порабощали, и похищали, и поглощали рыбами, прятали в постол дервиша, выбрасывали из окна и упаривали на медленном огне! Пожалуй, покой цветущего каменного садика это всё, что отныне мне нужно. На меня не наводят тень эти вздорные старые седые глыбы, которые смотрели на меня сверху вниз и называли меня темным и глупым. Всё, в чем сами они преуспели, это свалиться к подошве горы. Я никогда туда не вернусь, чтобы снова быть у них под пятой. У меня здесь есть своя собственная горка, и я на самой ее вершине, среди цветов, под присмотром доброго старого садовника. Мое странствие кончено. Если весь остальной свет похож на то, что я повидал, я не хочу больше переживать подобные ужасы, и это мое идущее от самого сердца решение».

На этом, он получше угнездился в мягкой земле и уснул в маленькой щелке. И там он и по сей день, почем знать. Свое место по праву есть на этом свете у всякого, и камень-окатыш свое место, наконец-то, нашел.