Жил когда-то в цыганском таборе один мальчик с огненно-рыжими волосами. У него было три брата и две сестры, и у всех у них волосы были черные, как вороново крыло, поэтому-то его и прозвали Рыжей Макушкой. Никто и никогда не звал его Джо, как было его настоящее имя, да он был не против. Быть другим – весело. Он всегда думал, что ребята из прочих цыганских семей, наверное, правы, когда говорят, что мать его нашла, собирая чернику в лесу двенадцать лет назад. Но был он найденыш или нет, это ничего не меняло в любви, с какой относилась к нему семья.

Самое большое для себя удовольствие он открыл в том, чтобы резать по дереву разных зверьков, и как только ему удавалось сбежать одному, он, бывало, выискивал такие сучки и корни-сушняк, в которых наперед видел ту или другую из будущих фигурок. Его мать и сестры мастерили ладанки на счастье и продавали в ближайшем городе, а отец его давно умер. Вся ребятня, даже самый младший, шестигодовалый от роду, помогали разбирать тряпье, которое продавали старьевщику, раз в месяц приезжавшему на своей тележке из города.

Рыжей Макушке было весело жить. Времени на скуку не оставалось, поскольку он всегда делал что-нибудь интересное. Его родная кибитка была окружена краснолесьем – высокими соснами, елями, пихтами, был и орешник, и в любое время года всегда находилась забава для ребятни. Это словно и не работа была никакая – ходить по ягоды, и пока смуглые пальцы проворно снуют в листьях, отправить одну-другую жирную глянцевитую черничину в рот.

Однажды, когда они все были в городе, проезжала статная, красиво одетая дама в коляске, запряженной парой прекрасных коней. Она взглянула на кучку маленькой оборванной ребятни, которая прыгала и скакала возле мраморного фонтанчика для питья.

«Останови коляску, Джордж, – велела она и вышла. – Подойди-ка сюда, ты, рыжий цыганенок», – позвала она мелодичным голосом и поманила пальцем Рыжую Макушку. Ребятня бросила игру и обступила даму, у которой в ушках, похожих на завиток раковины, переливались драгоценности, и алый рубин на пальце рдел, как кроваво-красная звезда.

«Подойди же. Скажи мне, как тебя зовут», – говорила она.

Рыжая Макушка взглянул на нее, и на миг почудилось, что она вроде той королевы фей, которую он придумал себе только во сне, ибо наяву никогда в жизни он такой прекрасной дамы не видел. Он как будто говорить разучился, но остальные вытолкнули его вперед, и он обнаружил, что глядит ей прямо в глаза, зеленые, как листья весной. Ее волосы, убранные в серебряную сетку, были как рыжее золото, вроде красных лилий-огневиков, что росли на его потайной полянке в лесной чащобе.

«Меня зовут Джо-Малой», – выговорил он. Но остальные ребятишки со смехом выкрикивали: «Нет-нет-нет, просто Рыжая Макушка».

Он почувствовал, что покраснел как огонь, когда они это крикнули. Самый первый раз ему стало стыдно за свое прозвище. Статная золотоволосая красавица рассмеялась и положила руку, ту, с крупным красным камнем, ему на плечо.

«Не сердись на них, – сказала она. – Мои братья, бывало, так и меня вечно дразнили, я знаю, каково тебе с этим… но, понимаешь, мы – рыжие макушки – другие, а раз так – ты этим гордись». Услышав это, Джо-Малой почувствовал, что ему уже не обидно, на сердце у него стало тепло и приятно.

«Я могу продать столько ягод и грибов и орехов, как и они, и еще два раза по столько, – проговорил он, – видно, нет никакой разницы, какие у меня волосы». И его глаза блеснули от гордости.

Тем часом вернулась мать со старшей сестрой, и он увидел, что они распродали все свои ладанки. В больших корзинках у них – полным-полно бакалейной всячины. Пора было восвояси, и вот, без большой охоты, он отвернулся от дамы и направился к своим. «Не уходи, Джо-Малой, – окликнула дама. – Я хочу тебя что-то спросить. Пойдешь ко мне в городскую усадьбу служить? Идем – дай-ка, я поговорю с твоей матерью».

Мать Рыжей Макушки остановилась и встала напротив дамы, со своей черной гривой волос, забранной сзади двумя поблескивающими серебряными гребнями. Она была в своей красной кофте и бархатной юбке, сплошь исплатанной разноцветно-пестрыми лоскутками, и черных чиненых башмаках, корявых и заскорузлых, как сушеный чернослив.

«Госпожа, да как вы приучите нашего малого в доме жить, ей-богу же, ваша милость? Он на простынях и не спал никогда да под тяжким кровом черепицы окаянской, как под черепком опрокинутым», – хохотала она во весь рот и блестела всеми своими золотыми фиксами в самой чаровской улыбке. Плоская ее серьга в ухе казалась молодым полулунием. Пару к ней она давным-давно потеряла, да так и не заменила. Серьги были дареные ей на свадьбу, когда она зажгла свадебный костер с Джо-Большим. В ту ночь она чувствовала себя гордой, как королева, потому что всегда хотела иметь свою собственную кибитку и, отделившись от целого гурта сестер и братьев, жить своей собственной семьей.

И вот они стояли друг против друга, статная стройная дама в богатой одежде и нарядных башмачках, с кожей, белой как сливки, и розовой как клубника, и смуглая от солнца цыганка с черными глазами, таящими мудрость Индии. Рыжая Макушка стоял между ними, глядя то на одну, то на другую, и голова у него шла кругом. Но, кожа кожей, а две эти женщины были сестры, и дама скоро убедила цыганку, что Рыжей Макушке изрядно пойдет на пользу отправиться с ней. Она обещала, что в любой момент, как мать захочет его навестить, она может придти в усадьбу. И в любой момент, как он захочет вернуться в леса, он может вернуться, с ее доброго согласья и благословенья. Короче говоря, когда коляска развернулась и укатила, уносимая резвыми лошадьми, Джо-Малой был в коляске и махал матери и братьям с сестрами, с бешено бьющимся сердцем.

Дама уселась в коляске напротив него, ласково ему улыбаясь, и Рыжая Макушка сидел, крепко обхвативши себя руками, как будто это был единственный способ удержать себя и свое новообретенное счастье в одной охапке.

Скоро они оказались у подъезда огромной усадьбы с высокими трубами, и была прислуга, открывавшая и закрывавшая двери, и большие собаки, вилявшие хвостами от радости при хозяйкином возвращении. По всему дому, горничные в белых передниках и кружевных наколках низко приседали в поклонах. Собаки обнюхивали его и не могли, похоже, решить, то ли он один из своих, то ли он что-то такое, чего они никогда не видели. Рыжая Макушка чувствовал, что никто толком не понимает кто он или что он тут делает. Горничных всех до одной разбирали смешки, когда хозяйка велела им отвести Джо-Малого и показать ему, где его спальная – это оказалась уютная комнатка, выходившая в большой сад с растениями в огромных беломраморных горшках, с павлинами, вышагивавшими вдоль зеленых газонов, и иноземного вида уточками, плававшими в изящном озерце.

Скорее, чем сказка сказывается, Джо был вымыт от макушки до пят в глубокой цинковой ванне, одет во что ему пришлось впору и доставлен в столовую для прислуги ужинать. Он чувствовал себя маленьким и довольно не ко двору, когда впервые сел там за стол. А Джо, как вы знаете, никогда не жил ни в каком доме, так что он чувствовал себя очень странно в тот вечер, когда его отвели в его темную спаленку, со свечой в оловянном подсвечнике, который он нес в руках, и захлопнули за ним дверь.

Он почувствовал, словно попался в ловушку, и ему захотелось крикнуть: «Пустите меня, выпустите меня в сад!» Но он не посмел поднимать шума в господском доме, так что он дожидался, пока все не разошлись по своим собственным кроватям. Тогда он взял грубошерстное серое одеяло, постеленное поверх деревянной кроватки, и бесшумно прокрался в сад. Там он завернулся в одеяло, лег, глядя на звезды, и наконец уснул под кустом. Утром он встал с самого спозаранка, умыл лицо и руки в озерце и, глядя на усадьбу снизу белоснежной лестницы, алебастровые ступени которой сверкали, как сахарные головы, виденные им в бакалейной лавке, он начал по ним взбираться. Он дошел до веранды и заглянул в дом снаружи. Когда его глаза пригляделись к сумраку в глубине, он стал различать очертания, которые показались ему громадами.

Там стояли высокие серебряные канделябры с восковыми свечами-великанами, вроде свечей с церковного алтаря. Там были яркие китайские вазы, ростом с него самого, с причудливыми драконами и летающими созданиями. Там были занавеси, затканные золотыми цветами, более необычными, чем все, какие он видел растущими в лесных чащах.

Когда он возвращался в комнатку, в которой должен был ночевать, на него напустился дворецкий, сурово его допрашивая: «Где ты был? Что натворил? Ты должен вести себя как прилично, а не как цыган-бестолковщина».

Рыжая Макушка только и мог, что торчать столбом, как вкопанный, вцепившись в серое одеяло.

«Ладно, ну, мчись отсюда. Иди, мойся-одевайся, и чтоб чисто-блисто. Теперь ты станешь работать по-настоящему, как мы все».

Тот первый день работы в кухне господского дома дался Рыжей Макушке с большим трудом. Он ни разу не знал, что это такое, что ему велят найти и подать.

На крючках по стенам висели удивительные предметы, ничего похожего на которые он отродясь не видел, и глаза его делались больше и больше, когда он озирался вокруг. Голова у него шла кругом. К тому часу, как он справился со всеми своими обязанностями, он настолько устал, что на полу своей комнатки и заснул, дожидаясь, чтобы все остальные разошлись спать и он мог выйти и лечь под открытым небом.

Постепенно он приучился делать то, что от него требовалось, но не приручился, как это было надобно от него прислуге. Они, всё больше, ходили задрав носы и с надменной миной и, видно, запросто себя не держали даже друг с другом, хотя, конечно, всякий раз, как им было идти прислуживать хозяйке в жилых господских покоях, они напяливали то, что Рыжая Макушка называл их натянутые лица.

Он всё ждал, что однажды придет навестить его мать и что он сможет отдать ей деньги, еженедельно выдававшиеся ему главным домоправителем. Он складывал их в замшевый мешочек, который держал под деревянной кроватью у себя в комнате. Он надеялся, что заработает скоро достаточно, чтобы купить матери парную серьгу, чтобы она стала как все прочие цыганские женщины и в каждом ухе у нее покачивалось по яркому золотому полулунию.

Миновали дни и недели, а мать всё не шла. Он знал, из того первого путешествия в конной коляске в день своего приезда, что нужно пройти мили и мили по незнакомой местности, чтобы вернуться к себе в краснолесье. Кибитка, где жила мать и вся семья, была далеко-далеко, и вот, он ждал матери, чтобы она пришла к нему.

Быстро сменялись времена года. Рыжая Макушка знал, что год подходит к концу – и всё же он по-прежнему не чувствовал, что когда-нибудь впишется в этот не свойственный ему домашний уклад. Часто бывали дни, когда он был готов убежать, но, куда идти, он не знал. Потом он вспоминал, что дама сказала, что он может вернуться в леса к своей матери в любой момент, как захочет; но он так и не мог собраться с духом попросить об этом.

Однажды Рыжая Макушка вдруг почувствовал, что больше всего на свете хочет повидать мать и братьев с сестрами. Он решился убежать в ту же самую ночь, когда все крепко заснут. Где бы его мать и цыганская кибитка ни находились, он был уверен, что он их разыщет. Он повесил замшевый мешочек себе на шею, спрятал свой перочинный ножик в пояс и вышел в сад. Он дошел до высоких ворот и стал смотреть вверх, приглядываясь, как бы ему перелезть. Только он решил, откуда начать, как раздался хриплый окрик привратника, который делал ему знак рукой отойти.

«Знаю я вас, плутов-цыганят. Убирайся оттуда! Ты чего тут слоняешься в такое время ночи?»

Рыжая Макушка стушевался в сумраке. Теперь не было надежды махнуть через ворота незаметно, так что он стал пробираться вокруг, по внутренней стороне садовой ограды. Только он нашел место, где смог бы уцепиться за шероховатый камень, как услышал рык и увидел двух преогромных псов, бегущих на него. Их огромные глаза-фонари всё приближались и приближались, и утробное их рычание раздавалось всё громче и громче.

Осторожно пятясь задом-наперед, Рыжая Макушка обнаружил себя у подножия разросшегося древнего дерева, ветвями подметавшего землю. Он умудрился взобраться на сук, раскачавшись в воздухе по-обезьяньи, точно, как он, бывало, проделывал у себя в краснолесье. Он перебрался на сук повыше, потом еще на другой, пока не убрался от псов на порядочную высоту, хотя ему было видно, как их острые белые зубы сверкают во тьме под деревом, и слышен их устрашающий рык. Рыжая Макушка угнездился и принялся ждать, пока псы не потеряют к нему интерес и не убегут. В конце концов, должно быть, он задремал, спиной чувствуя утешительную опору ствола, крепко сплетя ноги и вцепившись руками в сук перед собой.

Вдруг он очнулся. Было совсем темно и очень холодно. Свинцовые тучи скрывали полную луну. Рыжая Макушка зевнул и огляделся вокруг себя. Собак не было никакого признака. Всё было тихо в саду. Спрашивая себя, что делать, Рыжая Макушка напряг и распустил мышцы, потянул сначала одну ногу, потом другую. Он чувствовал, что вот-вот случится что-то действительно потрясающее – и оно случилось.

Его ухо поймало знакомый звук, постепенно делавшийся всё громче, звук, который он так хорошо знал – сопровождавшее кибитку «цок-цок» копыт. Оттуда, где он сидел на огромном дереве, Рыжей Макушке была видна крыша усадьбы, таким невеселым обитателем которой он прожил прошедшие месяцы, густо покрытая инеем. Пробираемый дрожью в своей тонкой одежке, он стал продвигаться по ветке, нависавшей над дорогой, поочередно перехватывая руки и удерживаясь ногами, пока не оказался прямо над самой дорогой. Он видел, как приближается ярко-расцвеченная повозка, пегая лошадка отчетливо выделялась своими пежинами на объиндевевшей дороге, копыта ее звенели о твердую, как железо, землю.

Ближе и ближе подъезжала кибитка, и Рыжая Макушка увидел мать, сидевшую на облучке с вожжами в руках. Он попытался крикнуть, но у него пропал голос – и не издал ни звука. Возможно, оно было и к лучшему, ибо, крикни он, кто-нибудь мог бы услышать и попытаться стащить его с его укромного места. Повиснув над дорогой, он видел, как повозка остановилась под ним. Он спустил ноги вниз и подошвами нащупал крытый верх; отпустив руки, он прыгнул, покачнулся, выправился.

«Добро пожаловать домой, Джо, мой мальчик», – произнес материнский голос. И через окошко он забрался в кибитку.

Он увидел, что братья его и сестры лежат, подоткнув одеяло, и крепко спят, поэтому он перелез через них и добрался до свободного места рядом с матерью, которая понукала лошадку, чмокая губами. Лунный свет сиял на сбруе и на серебряных брякунцах хомута. Его мать обратила на него свои темные индийские глаза, и непарная ее серьга закачалась одна в мочке левого уха, повернутого к нему.

Рыжая Макушка сунул матери в руку замшевый мешочек, где были его заработки.

«Это зачем, мой милый?» – спросила она.

«Затем, чтобы ты купила себе другую серьгу, – сказал он горделиво, забирая у нее вожжи. – Я вернулся, мать. Иди в повозку и ложись спи. В какую сторону путь держим?»

«На юг, – отозвалась его мать. – В эту пору – всегда на юг. Знаешь ведь, как холодно бывает в лесах, когда выпадает снег. В Испанию мы держим путь».

Мать сошла с облучка, забралась в кибитку и улеглась спать.

В огромной усадьбе, чуть выше по дороге, прекрасная дама легла на другой бок в своих полотняных простынях, меж тем как слуги внизу похрапывали или ворочались, мечась, с боку на бок, каждый – по своим обстоятельствам. Полноликая белая луна светила на них, и светила на Рыжую Макушку, самого счастливого из цыган – цыгана с огненной шевелюрой, которому никогда-никогда за всю его долгую жизнь больше не придется ночевать под кровлей.