Это история Кох-и-нора, баснословного бриллианта, имя которого на фарси обозначает «Гора света». В настоящее время он в короне английской королевы, и маловероятно, чтобы его носил правитель мужеского пола, по крайней мере, покаместь. С самых ранних пор о нем шло предание, что он навлекает несчастье, если только носит его не женщина.

Когда его впервые нашли, он был тщательно огранен в старинном восточном стиле и тянул куда на большее количество карат, нежели теперь, так как с тех пор он был обработан в западной традиции алмазной огранки. Изначально он принадлежал Надиру Шах Дурани, королю Афганистана, который первым создал единое королевство. Позднее Шах Шуджа, эмир Афганистана, хранил его надежно утаенным в своем тюрбане, в складках, навернутых поближе к голове и подальше от завидущих глаз, ибо за ним уже тянулась история смертоубийств и козней. Не одна была погублена жизнь в борьбе за овладение им.

Всякий раз, когда камень переходил из рук в руки, его перегранивали на вкус его владельца, и в конце концов он отгранился так, что сверкал, как не сверкал ни один бриллиант до него.

И вот, однажды вечером Ранджит Сингх, махараджа Кашмира, играл в шахматы с Шах Шуджой, владельцем камня, и эмир расхваливал низку жемчуга, стоившего царства султана, цену которого не покрыть деньгами, что была у Ранджит Сингха на шее. Но, расхваливая, он как раз поздравлял себя с тем тайником, где пряталась его собственная драгоценность, прекраснейшая в подлунном мире, благословенная «Гора света», свет его очей.

А Ранджит Сингх был наслышан о Кох-и-норе, да и кто, право, не был? Дошло до его ушей, из уст высокопоставленного, щедрой ценой купленного лазутчика, что бесценный адамант прячется в складках тюрбана Шах Шуджи. И военная хитрость, по всей форме, сплелась в извилинах его лукавого мозга, и он привел свою стратагему в действие.

Стояла жаркая ночь, и дворцовые опахала едва справлялись, овевая холодком чело двух царственных шахматистов. Подали прохладительные напитки со льдом, свежесколотым в вечных ледниках Гиндукуша, и махараджа поздравил эмира с успехом, с каким ему доставляется лед с его гор. То питье, что они потягивали, приготовлено было из толченого льда и сока кроваво-красных гранатов Джалалабада, и подслащено тростниковым сахаром.

Игра велась преотлично. Оба игрока превосходно подходили один другому под стать, музыканты же и танцовщицы в нижнем дворике были из перволучших во всем Индустане, поскольку состояли в свите у махараджи. Одним решающим ходом эмир объявил шах и мат и учтивой улыбкой обозначил ретираду16 в залу для пира. Ранджит Сингх, так же с улыбкой, проследовал за своим царственным хозяином на шелковые подушки, где им предстояло вкусить поистине пышного угощения. Каждая смена блюд была восхитительнее предыдущей, и беседа между махараджой Кашмира и Шах Шуджой оживлялась всё жарче. Долой слетали, право, ригидная чинность придворного этикета и глянец политической корректности, и два правителя были, видно, так любезны один другому, словно они были два брата-близнеца.

Наконец застолье подошло к концу, и увеселенья закончились, и пришла пора махарадже отправляться к себе восвояси. Провожая властительного гостя до дверей дворца, Шах Шуджа как раз размышлял про себя, что вечер миновал с меньшими неприятностями, чем он наперед загадывал – когда махараджа, отвесив поклон Шах Шудже и держа руку на сердце, заговорил:

«О счастливейший из владык, достойнейший Эмир, о дорогой друг и брат, хотя я не имел удовольствия знать тебя всю мою жизнь, теперь я воистину чувствую, словно бы это так. Дабы скрепить эти счастливые узы и для будущего совершенствования нашей дружбы и приязни, давай же променяемся с тобой тюрбанами, а это, как ты знаешь, высочайшая, елико возможно, честь». И с идеального по форме, почти совсем плешивого своего черепа он снимает отделанный шелками тюрбан, который Шах Шуджа на протяжении всего вечера рассматривал как хитросплетенье, состряпанное и вспутанное на голове в самом дурном, какой только бывает, вкусе.

С оборвавшимся сердцем эмир героически снял свой собственный белый хлопчатобумажный тюрбан, безыскусно-простой, как бледный бутон жасмина17, и передал его махарадже Кашмира. Отвергнуть подобную честь было бы совершить страшный политический промах, ибо возбуждать гнев столь могущественного правителя, как Ранджит Сингх, поистине означало бы навлекать на себя несчастье. Мужественно Шах Шуджа отдал и променял свой тюрбан со скрытым в нем Кох-и-нором, и впредь с того часа, как говорят, больше не видели, чтобы он улыбался.

Итак, Кох-и-нор, «Гора света», исчез из Афганистана, и когда Ранджит Сингх сам лишился жизни, каким-то образом он попал в руки британского посла, который позаботился о том, чтобы переправить его со всей быстротой в Англию, где он стал одним из самых адамантовых «бриллиантов английской короны»18.

Королева Мария надевала его на коронацию и на торжественные приемы (Гран Дурбар) в Индии; ныне он сияет в Королевской казне в лондонском Тауэре, где, по всей вероятности, и останется. Не будь той промены с тюрбанами, кто знает – где бы он мог оказаться сегодня?