Идучи прямым путем, не заблудишься.

Валид отвел меня в сторонку и сказал: его сестра умерла. Мы сидели в одной из кофеен нового микрорайона, ждали другого двоюродного брата Валида.

– Ее звали Амина, – с грустью в голосе сказал он. – Она была двумя годами старше меня, училась только на «отлично». А еще у нее были такие красивые, ровные зубы!

– Мне очень жаль. Когда это случилось?

Валид, человек с превосходной памятью, скрестил руки на груди и задумчиво уставился в чашку с кофе.

– Сложно сказать, – ответил он.

Я сменил тему разговора, спросив Валида о его детях. Он тут же расплылся в улыбке.

– У меня Али, ему семь. И Дунья пяти лет. Мои солнечные лучики в пасмурный день, – сказал он.

– Дети – большая ответственность.

– Дети что глина – какими вылепим, такими и будут.

Похоже, Валиду понравилось собственное сравнение.

– Важно заложить в них правильные ценности, объяснить, что хорошо, что плохо, – сказал я.

– Да, они должны расти честными и всячески избегать бесчестья.

Примчался двоюродный брат. Съел три круассана и умчался, не сказав ни слова.

– Неплохой парень, – сказал я, когда он ушел.

– Он был очень дружен с моей сестрой, – сказал Валид. – Они должны были пожениться – так решили обе семьи.

– Брат сильно горевал?

Валид кивнул, обхватив голову руками.

– Еще как! – сказал он. – Ведь в сущности моя сестра девушка хорошая. Какой позор, какой позор!..

– Не понимаю, – сказал я. – Почему позор?

Валид поднял голову. В его глазах стояли слезы.

– Амина запятнала честь нашей семьи, опозорила нас. Мы сделались всеобщим посмешищем, – сказал он.

– Как могут над вами смеяться, когда у вас сестра умерла? Это же кощунство!

Валид посмотрел в сторону. Взял чашку и, разглядывая узорчатый ободок по краю, сказал:

– Амина тайком сбежала с французом. Она теперь во Франции.

– Так, значит, она не умерла?

– Для нас она все равно что мертва, – сказал Валид.

Вскоре всему Фесу стало известно о нашем желании купить дом. Нашем, да не совсем. Я и правда мечтал о старинном доме с внутренним двориком где-нибудь в медине. Но знал, что Рашана не будет в восторге. К тому же наше финансовое положение не позволяло нам роскошествовать. Когда жена увидела Дар-Калифа, ей и он показался слишком большим.

Двоюродные братья Валида почли своей прямой обязанностью найти мне подходящий дом. Их стремление воплотить мою мечту в жизнь подогревалось страстным желанием осуществить свою мечту – перебраться из медины в современный многоквартирный дом.

В тот день я встретился с еще одним братом Валида; дома, которые он повел меня смотреть, находились в самой глубине медины, там, где все оставалось по-прежнему. Посещающие Фес иностранцы идут проторенными туристическими маршрутами. И мало кто из них сворачивает с традиционного пути, углубляясь в дебри лабиринта.

Брат Валида, Абдурахман, сказал: любой дом продается.

– Без денег иностранцев городу конец, – сказал он. – Все и так уже разваливается.

Абдурахман был прав. Сотни домов обросли подпорками: где одна-две, а где целый лес. По мере того, как семьи разрастались, в старых домах надстраивали этажи – стены и разъезжались. За утро мы осмотрели десятка два домов. У меня в голове образовалась каша: фонтаны, мозаики, балконы, рельефная штукатурка, роспись по дереву, апельсиновые деревья, мраморные полы…

Я и не думал спрашивать про Амину, но Абдурахман сам заговорил о ней.

– Ей было семнадцать, – громко сказал он, пока мы пробирались через стадо навьюченных мулов, шедших навстречу. – Она была такой хорошенькой, любимица всей семьи. Родители задумали выдать ее замуж за одного из двоюродных братьев Валида, их сосватали еще детьми.

– Да, я видел брата, – сказал я.

– Он не слишком-то разговорчив, – сказал Абдурахман, – наверняка Амина с ним скучала. В «Макдоналдсе» она познакомилась с одним парнем – он увез ее к себе во Францию.

– Представляю, как разгневаны ее родители.

– И не говорите, – сказал Абдурахман. – Они били себя кулаками в грудь, рыдали, причитали, рвали на себе волосы. И все-таки решились.

– На что?

– Похоронили свою дочь.

Днем я случайно повстречал Твиггера. Он торговался с продавцом за пару вышитых дорожных сум, которыми навьючивают мулов. Я спросил, есть ли у него для начала мул.

– Всему свое время, – сказал Твиггер. – В этом деле спешка только вредит. Я уже нахлебался от продавцов мулов, всучивших мне второсортный товар.

– Это где же, в Марокко?

– Нет, в Монголии. Ох, и наварили они на мне. Подсунули, мошенники, никудышных мулов.

– А как выбрать хорошего?

– Надо проверить, нет ли у него потертостей.

– Где?

– Да везде. Но особенно на спине и крестце, – сказал Твиггер. – Если найдешь потертости, разворачивайся и уходи. Каким бы кротким мул ни казался. Когда покупаешь мула, сантименты неуместны.

Твиггер бросил продавцу пачку свернутых мелких купюр и сгреб сумы.

После чего спросил меня, не подыскал ли я еще дом?

– А то тут есть один, за углом, – сказал он.

– Сколько за него хотят?

– Столько, сколько стоит комнатушка в Лондоне или Нью-Йорке.

Через две минуты мы стояли в величественной гостиной огромного родового поместья. На территории были три главных дворика с четырьмя комнатами по периметру, давно пересохшие мраморные фонтаны, изысканно расписанный потолок из кедра. Стены в каждой комнате были покрыты мозаикой, кончавшейся на высоте чуть выше человеческого роста; мозаика представляла собой геометрические узоры из миллионов вырезанных вручную кусочков.

Дом пустовал, за исключением верхней гостиной – в ней устроил мастерскую старик, делавший сандалии. Вместе с ним жила стая ручных голубей. Птицы гнездились в углублении позади роскошно расписанного потолка. За десятилетия они уделали всю комнату.

Обувщик сказал, что ни разу не выходил на улицу.

– А как же за покупками? – поинтересовался я.

– Нет-нет! – испуганно воскликнул он. – Никогда!

– Что же вы едите?

– Сосед приносит.

– И давно вы живете в этом доме?

– Да с рождения… уже шестьдесят лет.

– А вы не задумывались, что живете во дворце?

– Дом и дом.

– Но ведь это дворец.

– Правда?

– А где ваша семья?

Старик продел толстую нитку в иглу. И, не поднимая головы, сказал:

– Вот эти птицы и есть моя семья.

Перед самым отъездом из Феса я прогуливался по улочкам медины, фотографируя мастеров традиционного промысла – они выковывали из металлических листов узорчатые лампы. Вдруг на глаза мне попалась витрина магазина – казалось, магазин стоял не на своем месте. За тысячу лет существования медины все в ней приняло обшарпанный вид, а магазин был новеньким. Пустая витрина магазина ни о чем не говорила, единственной подсказкой служила маленькая черно-белая табличка перед входной дверью. На ней было написано: «Услуги».

Мне стало любопытно, и я зашел.

В магазине сидел молодой, цветущего вида человек. Высокий, кровь с молоком – казалось, рубашка на его широкой спине вот-вот разойдется пополам. В огромных ручищах парень держал миниатюрную Библию и читал про себя, шевеля губами. В углу стояла гитара с ярким ремешком – всех цветов радуги.

Когда я вошел, парень поднял голову. Резко выпрямившись, он приветствовал меня.

Я спросил, что за услуги они предлагают.

Парень обеими руками снял очки для чтения и положил на стойку.

– Мы соединяем людей, – сказал он. Судя по акценту и манере говорить, передо мной был американец из южных штатов, получивший высшее образование.

– Так это агентство по оказанию услуг?

– В общем-то, да, сэр, можно и так сказать.

– Но в чем конкретно выражаются ваши услуги?

Здоровый детина улыбнулся, кладя руку на Библию.

– Мы распространяем мудрость, – сказал он.

Вернувшись в гостиницу, я рассказал о магазине Валиду. Он заверил меня, что магазин этот известен во всем Фесе.

– Как я вам уже говорил, – сказал он, – мы, марокканцы, народ миролюбивый. И не возражаем против других религий. Мы со всеми находим общий язык. В Коране говорится: если поблизости нет мечети, иди и молись в церкви. В нашей Священной книге Муса и Исса42 – великие пророки, – сказал он. – Сами видите – мы никого не трогаем. Но этим людям среди нас не место.

– Каким?

– Этим вот аллилуйщикам.

Из Феса мы отправились на северо-восток; в дороге задувал на редкость сильный ветер. Ариана и Тимур возились на заднем сидении. Они поиграли в слова, а потом их вдруг стошнило. Я съехал на обочину, и мы стали вытирать детей. Потом они запросились по маленькому. Я отвел Тимура за кусты и приспустил ему штанишки. Вокруг стояла густая травянистая поросль с толстыми стеблями выше метра – конопля.

Риф, горный хребет на севере Марокко, имеет печальную славу – из растущей в тех местах конопли делают киф. Коноплей из Рифа снабжают добрую часть юга Европы. Началось это еще в шестидесятые с поколения хиппи, путешествовавших в раскрашенных всеми цветами радуги автомобилях-фургонах. В наше время туристов, которые вздумают захватить с собой коноплю, отлавливает полиция.

Северная часть Марокко разительным образом отличалась от южной. Пустыню сменило лоскутное одеяло полей, на которых трудились женщины в конусовидных шляпах. Нам стали попадаться крепкие старики верхом на уставших осликах. Появились фермерские хозяйства. Мы видели рощи апельсиновых деревьев, многочисленные отары овец, скалистые хребты, источники с чистой водой.

Когда день клонился к вечеру, и солнце светило уже не так ярко, мы подъехали к Шавену, городку, основанному пятьсот лет назад бежавшими из испанской Андалусии мусульманами. Городок находится между двух горных пиков, над долиной Уэд Лау. Мы как будто оказались в прошлом – в андалузской Испании. Городок превратился в оплот исламской веры, куда стекались мусульманские войска, и где замышлялось нападение на Португалию, эту усиливающуюся католическую державу.

Оригинальная кухня, архитектура и неожиданный для этих мест средиземноморский дух – все это привнесли наследники Римской империи. До 1920 года, когда в северной части Марокко находились испанские войска, Шавен был отрезан от христианского мира. Вторгшиеся в страну испанцы наткнулись на островок собственной культуры в далеком прошлом. Они услышали язык, на котором говорили в десятом веке андалузские евреи, и который прекратил свое существование на Иберийском полуострове четыре столетия назад. Испанцы обнаружили кожевенное производство, характерное для Гранады, гончарное и другие ремесла, давно позабытые в родной Испании.

Мощеные булыжником улицы затеняли густые заросли вьющихся клематисов, двери темно-синих домов украшал орнамент из шляпок гвоздей, крыши покрывала терракотовая черепица. Мы спускались и поднимались по крутым улочкам медины, поражаясь царившей повсюду атмосфере безмятежности.

Год назад я был в Шавене – искал одного американца, принявшего ислам. Его звали Пит, он приехал в Марокко за девушкой, с которой познакомился в ночном клубе в Техасе. В отличие от многих других туристов, приезжающих в городок у подножия гор, наркотики Пита не интересовали. Он был одержим идеей распространения радикального ислама.

Я убеждал его, что ислам учит умеренности, а террористы все извратили – это известно любому истинному мусульманину. Но Пита с головой затянуло в деятельность подпольной секты, сеющий ненависть и беспорядки.

Мы с Рашаной и детьми сидели в кофейне на главной площади Шавена – Ута эль-Хаммам. Ели тортилью по-испански, потом заказали водянистое мороженое голубого цвета. Мне почему-то снова вспомнились аллилуйщики. Едва ли они обретут последователей в такой традиционно мусульманской стране как Марокко. Но я подумал об их благой вести – Библии. Ведь Библия обладает величайшей культурной ценностью. До начала Второй мировой войны подавляющее большинство христиан по воскресеньям посещали церковь. Им и в голову не приходило пропустить службу. На службе прихожане попадали в совершенно особый, богатый символами мир. Священники и викарии по обе стороны Атлантики вдалбливали в юные головы Ветхий Завет, на примере поучительных историй внушая определенные моральные ценности.

Во время воскресных служб прихожане учились толковать ту или иную библейскую историю, открывали для себя ее сокровенный смысл. Сидевших на церковных скамьях христиан окружали всевозможные символы: в речи священника, в настенных изображениях, в витражах, в резьбе на кафедре проповедника, в вине и просфоре – крови и теле христовом.

Современное поколение хорошо подковано во многих вопросах, однако с трудом расшифровывает символы, за исключением разве что компьютерных. Образ мышления, идущий из глубокой древности, им чужд, символизм религии, поучительных историй, искусства ни о чем не говорит. Звено выпало – цепь порвалась. Неудивительно, что молодежь не видит связи между просфорой и телом христовым, глотком разбавленного водой вина и кровью Спасителя.

Но не стоит опускать руки. Ведь всему этому можно научить. Вновь обретя знание, западное общество вспомнит, как извлекать из истории веками копившуюся мудрость и применять ее в жизни. Так учат давно забытый язык, чтобы читать на нем древнюю литературу. Или математическую формулу, которая поможет решить научную задачу.

Ариана доела голубое мороженое, вылизав блюдце. Она сказала, что когда вырастет, поселится в этом городке с Флоссом, розовым динозавриком.

Я тут же вспомнил себя в детстве. Мы часто бродили по улочкам Шавена. Стоит мне закрыть глаза, как я вижу: мы сидим в ярких свитерках, за столиком в кофейне и лижем голубое мороженое.

Однажды отец разговорился с хиппи. Тот еще в 1969 году последовал в Марокко за Джимми Хендриксом, но, постоянно пребывая в наркотическом угаре, потерял не только своего кумира, но и дорогу домой. Он работал в заштатной кофейне, одновременно служившей наркопритоном, и мечтал встретить соотечественника, который помог бы ему вернуться в Англию.

Когда парень увидел наш «форд», он подбежал к машине, упал на колени и поцеловал табличку с британскими номерными знаками.

Отец часто говорил, что гашиш погубил множество светлых арабских голов, что он еще пройдется по Европе и не только. Отец пытался предостеречь молодых людей от бед, которые их неминуемо постигнут. И посоветовал официанту в цветастом наряде, не отпускавшему табличку с номерными знаками, отказаться от травки и начать думать своей головой.

– Но, чувак, я не хочу думать, – ответил приунывший хиппи.

– Как так?

– Понимаешь, чувак, я ищу наставника, гуру, – сказал он. – Который скажет, что мне делать.

– Не нужен тебе никакой гуру. Возьми себя в руки, у тебя же своя голова на плечах.

Хиппи, шатаясь, поднялся с колен. Вытащил из кармана куртки худого серого котенка и поднес его голову к губам.

– Не, чувак, ты не понимаешь, – сказал он.

– Чего не понимаю?

– Я слыхал об одном чуваке… Вот он поможет.

Отец в досаде закатил глаза.

– Ага, – сказал хиппи, шатаясь. – Он в Англии.

– И где он живет?

– Да я не в курсе, чувак.

– Как хоть его зовут?

Хиппи сунул котенка обратно в карман. Он надолго задумался; вид у него при этом был такой, будто он сейчас отключится.

– Да понимаешь, чувак, он книги пишет. У меня все есть.

– Ну, а зовут-то его как?

– Зовут…

– Ну?

– А, вспомнил: Идрис Шах!

Дома все было спокойно. Сторожа наловчились покупать сардины у продавца рыбы, который дважды на дню возил свой товар по улицам. К велосипеду торговца была прицеплена склизкая от рыбы тележка. Сторожа аккуратно выкладывали сардины в аистиное гнездо, надеясь вернуть птицу, а вместе с ней и удачу.

Когда Осман увидел нашу машину, подъезжающую к дому, он выскочил из калитки и расцеловал детей.

Мы зашли в дом. Зохра хлопотала вокруг нас. Она крепко обняла Тимура и тут же сунула ему пакетик конфет.

В дверях появился Медведь. Стесняясь, он спросил, можно ли поговорить. У меня возникло нехорошее предчувствие. Очередное увольнение? Семейные раздоры? Свадьба? В любом случае мне не отвертеться от серьезных трат.

– Ты насчет переезда в новый дом?

– Нет, месье Тахир, – сказал подошедший Марван. – Переезд отменили.

– Так чего же вы такие радостные?

– Это все Осман, – сказал Медведь.

– А что с Османом?

– Его жена…

– Ну, что еще?

– Она вернулась, – сказал Медведь.

– И он ее простил?

Медведь кивнул.

На радостях я выбросил в победном жесте кулак и пошел поздравить Османа.

У марокканцев не принято лезть в чужие семейные дела, которые обсуждаются исключительно в кругу родственников. Когда я подошел к Осману, чтобы пожать ему руку, он мыл машину, разбрызгивая воду далеко вокруг. И вместо мокрой руки протянул мне запястье.

– Очень рад за тебя, – сказал я.

Осман широко улыбнулся.

– Аллах послал мне счастье, – сказал он.

Зохра и Фатима возобновили борьбу за внимание Тимура – кто кого. Первой выпад сделала Фатима – подарила моему маленькому сыну лук со стрелами. Не желая ставить под сомнение ее доброе отношение к ребенку, я не стал отбирать игрушку. Тимур взял за моду выслеживать Зохру по дому и целиться ей в зад стрелой с присоской. Любой другой отругал бы шалуна, но Зохра любимчику все прощала. На следующий день она принесла Тимуру подарок – игрушечный набор из наручников, патронташа, револьверов и гранат. Мальчик ему очень обрадовался, а вот я – совсем нет, особенно когда увидел название игрушки: «Осама бен Ладен». И знакомую фразу: «Сделано в Китае».

Тимур схватил набор и помчался наверх, в свою комнату. Крикнув, что теперь он пират, а его комната это Остров сокровищ. Потом он взял в оцепление сторожей и запер их в «тюрьме» – гостевой ванной. А сам взобрался на трехколесный велосипед и стал гонять по дому, стреляя присосками во всех, кто оказывался на пути. Ариану его игра ничуть не увлекла, особенно, когда Тимур попал ей своей присоской в затылок. Она пришла к нам заплаканная. Я отобрал у Тимура эти игрушки. А Фатима тем временем вернулась из магазина с пластмассовой имитацией боевой винтовки «М-16» – считается, что такой новинкой вооружены боевики Осамы бен Ладена. К счастью, мне удалось перехватить игрушку до того, как ее увидел Тимур. Я всерьез обеспокоился за безопасность сына.

– Фатима, разве ты не видишь: эти игрушки опасны?

Девушка захихикала, прикрывая рот ладонью.

– Тимурчику они нравятся, – сказала она.

– Конечно, нравятся, он же мальчик. Но они плохо на него влияют. Он же маленький, ему и трех нет.

Тут вошла Зохра, волоча черный пакет. Из пакета торчало что-то длинное и блестящее, вроде водосточной трубы из пластика.

– Это для Тимурчика, – любовно сказала Зохра.

– Что в пакете?

Зохра стянула пакет – это был пусть и игрушечный, однако устрашающих размеров, гранатомет.

Прошло две недели. Мы и заметить не успели, как на смену весне пришло лето. Я купил банок двадцать краски, кисточки и заставил сторожей взяться за работу. В кои-то веки они не стали бурчать. Медведь так даже поблагодарил.

– Вы хороший человек, месье Тахир, – сказал он. – Благослови вас Аллах.

– Да, Всевышний не забудет о вас в Судный день, – вторил Медведю Марван.

– Что это вы задумали? Небось, опять просьбы? – принялся я стыдить их.

– Нет, что вы! – ответил все трое хором.

– Тогда с чего вдруг такие любезности?

– Ну, так мы же вас любим, месье Тахир.

Настала пятница, и я решил повидаться с доктором Мехди и остальными завсегдатаями кофейни «Мабрук». По дороге я перекинулся парой слов с имамом и другими знакомыми. Наконец, вышел на набережную Корниш, откуда до кофейни рукой подать. И понял, что случилось нечто ужасное: кофейни не было.

На том месте, где она стояла с незапамятных времен, зияла глубокая яма. На воткнутой рядом табличке было по-французски написано: «Строительная фирма приносит извинения за возможные неудобства».

Я стоял и смотрел – то на яму, то на табличку, – раскачиваясь на каблуках.

– Вот ублюдки! – вполголоса выругался я. – И кто только позволил?

Подошел Хафад, за ним – муж Зохры. Появился доктор Мехди.

– Когда это случилось? – мрачно спросил я.

– Прошлой ночью, – ответил Хафад.

– А где Абдул Латиф?

– Уехал в горы навестить семью.

– Так, значит, он еще не знает?

– Нет, – сказал Хафад.

– Надо что-то предпринять, – решительно произнес я.

– Что?

– Давайте организуем комитет. И начнем действовать.

Доктор Мехди обнял меня за плечи.

– У меня другое предложение, – сказал он.

– Какое?

– Забудем о кофейне «Мабрук», найдем другую.

Вокруг одобрительно захлопали. Толпа завсегдатаев двинулась вниз по набережной – на поиски нового пристанища.

Я еще постоял возле ямы, словно прощаясь с ушедшим из жизни другом. И пошел догонять остальных.