Две связанных вместе птицы не полетят, пусть у них и четыре крыла.

Сколько себя помню, у отца всегда были посетители, с которыми он беседовал. И лишь однажды в течение целого дня отец не произнес ни слова.

Наша семья жила в Фесе уже неделю, остановившись в роскошном отеле «Пале-Жамаи». Мы с сестрами большую часть времени играли в прятки, бегая в Андалузских садах, откуда открывался вид на медину. Отца нигде не было видно. Мать сидела на террасе с вязанием. Всякий раз, когда мы спрашивали ее об отце, она откладывала вязание на колени и говорила: «У него дела».

Мне даже в голову не приходило поинтересоваться, что за дела. Я видел, что отец все время говорит, и думал: за разговоры ему и платят. Иногда в середине дня к нам кто-нибудь приходил. Посетитель с чопорным видом садился на скользкую кожу бирюзового дивана, и отец начинал беседовать с ним. Он пропускал обед, а иногда и ужин, засиживаясь с гостем до позднего вечера.

Когда же отец не принимал посетителей, он печатал на старой, громоздкой машинке, еще механической. Мне до сих пор нет-нет, да и почудится пулеметная очередь рычажков с литерами, ударяющих по бумаге.

В тот день отец сидел в саду при отеле – пил кофе и делал записи: черными и синими чернилами. Время от времени он отрывался от работы и смотрел на нас, бегавших меж цветочных клумб. Но взгляд у него был отсутствующим.

Вместо нас он видел притчи.

На следующий день за завтраком он просматривал свои записи. И ему явно хотелось поделиться тем, что он вчера обдумывал. Только мы с сестрами собрались убежать в сад, как отец спросил:

– А кто хочет послушать сказку?

Мы все, как в школе, подняли руки вверх.

– Все хотят, – сказал я.

– Все дети любят сказки, – сказала сестра.

– А как ты думаешь: сказки только для детей? – спросил отец.

– Да.

– Вот что я вам скажу. Сказки, они для всех, не только для детей. Но иногда взрослые об этом забывают. Они слушают сказку, но видят в ней только развлечение. А ведь сказка учит.

– Выходит, слушать сказки все равно что в школу ходить? Да, баба?

– Можно и так сказать. Но сказки возникли гораздо раньше, чем школы, школьные учителя… Сказки были рядом с человеком с незапамятных времен.

– Баба, а что, если рассказать об этом всем-всем? – спросил я.

– О чем, Тахир-джан?

– Ну, что сказки это не просто так. И что их можно слушать и взрослым.

Отец показал на кипу бумаг в своей руке.

– Отличная идея, я как раз об этом и думал. Я хочу, чтобы в Англии взрослые тоже слушали сказки. Совсем как здесь, в Марокко. – Он помолчал, в задумчивости коснувшись бумагами подбородка.

– Вот что я сделаю – открою Школу сказителей, – сказал он.

На следующий день меня разыскал Роберт Твиггер. Он бегал по кофейням, проверяя свою теорию, и теперь, напившись кофе, таращил глаза. Я все еще не улавливал связь между фольклором и маленьким народцем, но Твиггер в ответ на мои расспросы только отмахивался.

– Устное народное творчество подобно первородному веществу, из него родилось человечество, – сказал он. – Это богатейший материал, в нем столько всего! Вот только его недооценивают. И высмеивают тех, кто считает иначе. А что, если воспользоваться этим кладезем информации?

– Где, в Фесе?

–Именно! Ты только представь –в местном фольклоре остались упоминания о всех тех, кто когда-либо жил в этом городе. Все, что жители Феса видели, знали, отражено в устных преданиях.

– Но как же ты подступишься к этому кладезю?

Твиггер тяжко вздохнул.

– Это и есть самый сложный вопрос.

– И что, каков твой ответ?

– Упорство и еще раз упорство.

Войдя в гостиницу, я снова увидел Валида – он лежал на диване. Я едва протиснулся в дверь, увешанный дюжиной пакетов и сумок после удачного похода по рынкам медины. Рашана с детьми вошли следом.

Валид сел на диване, поцеловал Ариану и Тимура и спросил меня: какой я веры? христианин?

Странный, даже неожиданный вопрос. Я ответил, что в моей семье были мусульмане, а Рашана воспитывалась в индуистской вере. Похоже, Валиду ответ понравился.

– Это хорошо, – заключил он.

– Но среди моих друзей немало и христиан, – сказал я. – И вообще, я дружу с последователями самых разных религий.

Валид потер подбородок.

– В Марокко есть место любой вере, – сказал он. – Две тысячи лет назад, задолго до арабов, здесь жили евреи. Многие сейчас уехали в Израиль, но в душе они по-прежнему марокканцы.

Я поставил пакеты и сумки на пол.

– Вот уж не разделяю людей по религиозному признаку, -сказал я. – Мне неважно, какого вероисповедания мой собеседник.

– Вы правы, месье Тахир. Среди наших друзей есть мусульмане, индуисты, христиане и евреи.

– Отлично!

– Но недавно в городе появились совсем другие люди.

– Кто же?

– Эти люди называют себя христианами, но они не похожи на тех христиан, каких мы знаем.

– А что с ними не так?

– Они насаждают христианскую веру. Мы говорили им: мы – мусульмане, мусульманами и останемся, не хотим менять веру.

– Они миссионеры?

– Да, миссионеры, – сказал Валид. – Именно. Поют песни, играют на гитарах, раскачиваются с поднятыми над головой руками.

– Аллилуйщики, – сказал я.

– Их так называют?

– Некоторые.

– Как же с ними быть, месье Тахир?

– Не обращайте внимания, и все дела.

Валид потер шею.

– Если не будем обращать внимание, они нас правильно поймут?

Школа собрала под своей крышей сказителей, фольклористов, историков устного народного творчества из Европы и Соединенных Штатов. За годы своего существования Школа способствовала распространению историй, сказок, притч самых разных народов. Благодаря ее деятельности на поучительные истории обратили внимание, в них увидели средство обучения. Люди задумались над феноменом единства сюжетов – в совершенно разных уголках мира встречаются одни и те же притчи.

В одну из лондонских встреч меня познакомили с человеком по имени Уилсон. Высокий, под два метра, худой как жердь, со впалыми щеками – он выглядел так, будто его подтачивала неизвестная тропическая болезнь. Из его акцента нельзя было понять, откуда он родом. Уилсон всегда ходил в резиновых сапогах желтого цвета.

Самым привлекательным в Школе сказителей было то, что она собирала толпы совершенно разных людей: от чиновников из госучреждений до личностей слегка странных и совсем уж чудаков. Однако примечательным было то, что все они являлись завзятыми сказителями.

Уилсон дружески хлопнул меня по плечу и сообщил: он только что из Южной Африки.

– Записывал кое-что… зулусские сказки, – туманно выразился он. – Представьте себе, у них есть свой «Гадкий утенок»!

– Расскажете сегодня что-нибудь? – спросил я.

Уилсон достал курительную трубку и сунул в зубы.

– Думаю, да. Коротенькую вьетнамскую сказку, – сказал он. – Как говорится, хорошая история все равно что мышь, запертая в кладовке.

– В каком смысле?

– Не даст покоя, пока не выберется наружу.

На следующей неделе Уилсон позвонил мне домой; я тогда снимал квартирку в северной части Лондона. Сказал, что вот уже две ночи кряду его мучает бессонница – одна сказка все не выходит из головы. Я готовился к экзаменам в университете, даже поесть толком не успевал, так что было не до сказок. Но всегда непросто отказать человеку по телефону.

– Тогда жду, – сказал я.

Через три часа Уилсон нажал на кнопку дверного звонка.

Его впалые щеки еще больше покраснели. Наверно, потому, что он шел пешком от самого Ист-Энда, а это километров шестнадцать, не меньше. На нем были все те же резиновые сапоги, на голове – ярко-зеленая фетровая шляпа.

Уилсон прошел в мою тесную квартирку-студию и сел на диван. Всюду валялись бумаги и раскрытые на нужной странице учебники.

Я извинился за беспорядок и, смущаясь, сказал:

– Выпускные на носу.

Уилсон достал трубку, набил ее табаком из кожаного мешочка и закурил. Бумаги и книги заволокло густыми клубами серебристого дыма. Уилсон рассказал несколько историй, которые услышал во время путешествий по Западной Африке, Новой Зеландии и Непалу.

Затем он стянул резиновые сапоги:

– Знаешь, что я тебе скажу?

– Что?

– Думаю, нам есть чему поучиться у айнов. Они обходятся без письменности, все знания у них передаются устно. Обо всем сколько-нибудь важном сочиняется история, которая потом многократно пересказывается. Со временем уже невозможно отделить правду от вымысла, историю, основанную на реальных событиях, от истории придуманной. Однако айны, – Уилсон снова набил трубку, – не считают это важным.

– Что не считают важным?

– Было ли событие реальным или вымышленным.

Незадолго до наступления сумерек Уилсон надел сапоги и пожал мне руку, прощаясь. Ему предстоял пеший путь обратно в Ист-Энд.

– Увидимся на следующем слете в Школе, – сказал я ему на прощание.

– Не думаю, старина.

– Почему это?

– Завтра на рассвете отправляюсь в Новую Гвинею.

Наши пути так больше и не пересеклись. Однако я не забыл тот день, когда Уилсон сидел у меня, курил трубку и рассказывал сказки. Не помню уже, какие. А вот его рассуждения о правде и вымысле крепко засели у меня в голове, впрочем, как и его слова об айнах.

Путешествуя по странам третьего мира, я не раз был свидетелем тому, что правда и вымысел порядком перемешаны. И пусть там, где одно подменяется другим, люди живут особенно скромно, их жизнь, тем не менее, не лишена гармонии, равновесия – у них есть традиции.

В медине Феса столько всего удивительного! Правда, поначалу в глазах рябит. Но через некоторое время становится ясно – хаос только кажущийся, на деле все подчинено строгому порядку. Старый город живет ритмами прошлого, он верен привычкам, прошедшим испытание временем. Фес подобен некогда острому осколку стекла, долгое время пролежавшему в морской воде – она сделала его приятным на ощупь, цельным, сгладила шероховатости. Пройдите по его улицам, и тут же определите, кто здесь свой, а кто чужой. У местных – особый взгляд, они уверенны в себе и горды. А гордиться им есть чем.

Я не сразу обзавелся домом в Касабланке, поначалу я думал осесть в Фесе. И вел переговоры в отношении одного купеческого дома. Дом был так велик, что я осматривал его в полном молчании, пораженный многочисленностью помещений и великолепием отделки. В доме было три больших дворика и гарем – везде мозаичные фонтаны, расписные деревянные потолки, декоративная штукатурка и плети цветущей бугенвиллеи. Владели домом семеро жадных братьев. И мне предстояло договориться с каждым. Задача сложная, но выполнимая, однако я был зелен – меня хватило всего на одну встречу, продлившуюся полтора часа. Будь на моем месте кто из местных, он так просто не сдался бы. Выпил еще стакан мятного чая, и приготовился бы к длительным переговорам.

Ни один город мира не волнует меня так, как Фес с его геометрически правильными средневековыми постройками, от которых веет невыразимым спокойствием. Ни с чем не сравнимое наслаждение – свернуть с извилистых улочек и, шагнув через низенький дверной проем, оказаться в тенистом дворце, наглухо отгороженном от внешнего мира.

Привлекательность марокканских домов не осталась незамеченной. За последние десять лет тысячи домов в Марракеше скупили иностранцы: американцы, британцы, французы. Вышли огромными тиражами буклеты с рекламой риядов, хотя многие из предлагаемых домов и не являются ими в строгом смысле этого слова. «Рияд» дословно «сад», это дом с центральным двориком и четырьмя симметрично расположенными цветниками. Цветники символизируют рай – по мусульманским представлениям рай как раз и есть сад. Любой, видевший арабскую пустыню, поймет кочевых берберов, мечтавших о райском уголке, где отбрасывают прохладную тень деревья, поют птицы, извергают струи свежей воды фонтаны.

И вот однажды утром хозяин гостиницы взобрался на второй этаж, где мы снимали номер, и спросил, не хочу ли я купить дом.

– Мой двоюродный брат продает, – сказал он.

– А что за дом?

– О, превосходный! Старинный.

– Насколько?

– Ему пятьсот лет.

– И в каком он состоянии?

– А вы сходите – вот и увидите.

Хозяин набрал номер. Не успел он положить телефонную трубку на рычаг, как его брат был уже тут как тут. Его звали Бадр, он был одет как рок-звезда: светло-синие джинсы, множество позолоченных цепей, намазанные гелем волосы торчком, удушающий аромат лосьона после бритья.

Бадр шел по улочкам медины, копируя «лунную походку» Майкла Джексона. Он сказал, что с шести лет смотрел выступления поп-певца по видео и освоил его танцевальные движения в совершенстве. Время от времени я переходил на бег, чтобы поспеть за Бадром, лавируя при этом во встречном потоке из навьюченных ящиками мулов, толкающих тележки стариков и увешанных покупками необъятных жительниц Феса.

Выйдя из гостиницы, мы некоторое время шли прямо. Затем бесконечно сворачивали то налево, то направо, пока, наконец, не уперлись в невысокую, оливкового цвета дверцу.

Бадр толкнул дверцу, она открылась.

– Проходите, – пригласил он.

Я переступил порог и оказался в совершенно темном коридоре. Идя ощупью, я сделал резкий поворот и вышел во дворик, на ослепительное солнце.

Дворик с трех сторон окружали высокие, двустворчатые двери, ведущие в комнаты; по центру стоял мраморный фонтан. Над двориком шел второй этаж: еще три комнаты и балкон с кованой оградой. Стены дома когда-то украшала мозаика ручной работы: красная, желтая, черная.

Через весь дворик крест-накрест были натянуты веревки, на которых сушилось белье. По нему можно было составить себе представление о том, кто именно живет в доме и сколько человек. Наверняка не меньше четырех женщин, трех мужчин и шестерых детей.

– У вас большая семья, – заметил я.

Бадр исполнил движение из брейк-данса.

– Сейчас покажу вам склеп, – сказал он.

– Что-что? Склеп?!

– Ага. – Мы пересекли дворик и подошли к двери. Открыв ее, Бадр извлек из недр коробку с поношенной обувью и сломанное кресло. – Сюда.

Я просунул голову внутрь. Внутри оказалось темно, хоть глаз выколи. Бадр принес свечу, зажег ее и протиснулся мимо меня. Мы оказались в небольшой пещере, три на три метра, посередине которой стояла каменная плита.

– Кто здесь похоронен?

– Первый владелец этого дома.

– Он вам родственник?

Бадр задумался.

– Не уверен, – сказал он.

Мне подумалось, что дом со склепом это, конечно, нетривиально, но щекочет нервы.

– Вряд ли моей жене понравится дом со склепом, – сказал я.

– Есть еще одно местечко, – тут же нашелся Бадр, – у другого двоюродного брата. Тот дом побольше.

– Где он?

– Да недалеко.

Мы вышли из склепа, миновали темный коридор и оказались на улице. Бадр подмигнул девушке в чадре из дома напротив. Она что-то громко прокричала на арабском, показывая в небо.

Через несколько минут мы переступили порог еще одного дома. Завернув за угол, я очутился во дворике, засаженном апельсиновыми деревьями. Возле дверей в одной из комнат сидели две изможденного вида старухи. Они встали, приветствуя нас, и предложили осмотреть дом.

Бадр подвел меня к одной из двух лестниц; поднявшись на один пролет, мы вышли на крышу. В Фесе дома строятся в несколько этажей, на каждом – комнаты. Любой мало-мальски пригодный для складирования вещей уголок тут же захламляется. Пока мы поднимались, прошли с десяток, а то и больше спальных комнат – каждая заставлена диванами и кроватями. Во всех комнатах громко вещал цветной телевизор – слышно реплики из сериалов.

На крышу мы проникли через небольшой люк с откидной дверцей. Я увидел три клетки с курам, двух собак и еще какую-то штуковину, похожую на мотор от трактора. Под нами простиралась медина. Дома теснились, прижимаясь друг к другу; в центре каждого обязательно был дворик под открытым небом, называвшийся халка.

Бадр показал вдаль.

– Когда-нибудь буду жить там, в новом районе, – сказал он.

– А дом что же? Неужели оставите? Но ведь это живая история!

– Кому она интересна? Разве что старикам, – сказал Бадр.

– Но вы здесь родились. Как можно оставить такую красоту?

– Нет в этом никакой красоты, только пыль и мусор.

– Некоторые за такой дом отдали бы все, – сказал я.

– Это кто же?

– Люди, для которых история имеет значение.

– Ну, так пусть приезжают, – сказал Бадр. – Здесь многие готовы расстаться со своим старьем.

Мы вернулись тем же путем, минуя комнаты с орущими телевизорами. Я пошутил, спросив Бадра, нет ли и в этом доме склепа. Бадр ответил, что нет.

– А вот кухня большая. Я покажу вам.

Мы спустились в помещение, напоминавшее погреб. Там было сумрачно, сыро, воняло падалью. Потолок просел, вот-вот обрушится. В дальнем конце виднелся свет.

– Там – кухня, – пояснил Бадр.

– А здесь что?

– Здесь раньше держали рабов, – сказал Бадр.