– Сегодня утром со мной говорил сам король! – воскликнул Джоха в чайной.

– И что он тебе сказал?

– Прочь с дороги, дурак!

На другой день я снова наведался в больницу, но Нуреддина не нашел – с его койки сняли постельное белье, на прикроватной тумбочке ничего не было. У меня заныло в груди. Сосед Нуреддина лежал на своей койке, его ноги были подвешены к сложной системе отвесов.

Я остановил проходившую мимо медсестру и показал на пустую койку:

– А мистер Нуреддин, он где? Перевели в другую палату?

– Видите ли, он в таком возрасте…

– Да, я знаю. Но где он? В другой палате?

В моих глазах медсестра прочитала ужас.

– Он уже в раю, – сказала она.

Мне было слишком тяжко оставаться в Касабланке. Я попросил Рашану собрать вещи, а детям велел взять свои самые любимые игрушки.

– Мы уезжаем, – сказал я.

– Куда?

– Еще не знаю.

– Надолго?

– На пару дней, на неделю, на месяц… Не знаю.

И вот машина перед домом. Чемоданы в багажнике, мы пристегнуты. Дети уже успели подраться. Я оставил Осману месячную зарплату на всех и записку, адресованную доктору Мехди, велев отнести ее в пятницу в кофейню «Мабрук». Записка вышла короткой: «Уехал искать притчу».

Мы поехали по улицам бидонвиля. Продавец рыбы катил по переулку тележку, вокруг нее кружили орущие коты. Мы миновали точильщика ножей, человека, писавшего письма за неграмотных, ватагу ребят, игравших на пыльной земле мраморными шариками.

Рашана снова поинтересовалась, куда мы едем. Я не ответил – мне вспомнилось счастливое, безмятежное детство. Я сидел в нашем красном «форде», втиснутый между сестрой-близнецом Сафией и внушительным подсвечником – мать купила его задешево в Марракеше. Машина, под завязку набитая сувенирами и сувенирчиками, проседала и натужно выла. Отец увлеченно описывал садовнику вкус дыни на кабульском базаре, мать вязала шаль из ярко-розовой шерсти. Старшая сестра, Сайра, сидела на заднем сидении, высунув голову в окно – ее мутило. Машина катилась под горку, вокруг раскинулись сельскохозяйственные угодья, бурая земля потемнела после недавнего дождя. Мы проехали рощицу высоких деревьев – их листья трепетали на ветру, предвещавшем скорый дождь. Вдруг на дороге я заметил указатель. Арабского я тогда не знал, выучил только алфавит, и то благодаря настойчивости Шлёпки. Но я смог разобрать: «Фес».

Отец тоже заметил указатель.

«Фес!» – выкрикнул он, не договорив об афганском плове. – Темное сердце Марокко. Город «Тысячи и одной ночи».

Рашана в третий раз спросила, куда мы все-таки едем. Перед моим мысленным взором мелькнули сказители, сидящие на корточках возле высокой городской стены, красильни и дубильни с огромными чанами – картинки как будто ветхозаветных времен.

– Баба, куда мы едем? – спросила Ариана.

– К темному сердцу Марокко, – сказал я.

После трех часов езды по шоссе мы свернули на дорогу, вдоль которой тянулись все те же бурые поля, я видел их еще ребенком. В небе клубились грозовые облака, земля блестела – в сезон дождей поливало часто. Ариана заметила посреди дороги большой камень, потом – еще и еще. Да все одинаковые: гладкие, овальной формы, размером с черепаху… Тут я разглядел – и впрямь черепахи! Которых вот-вот раздавит огромный красный грузовик – мы обогнали его совсем недавно.

Ариана расплакалась – ее любимых черепашек сейчас раздавят. Я резко остановился, дал обратный ход и выскочил из машины.

Грузовик приближался, катясь под горку, я уже видел сумасшедшее выражение лица водителя.

Я прыгнул на полосу обгона, подхватил сначала одну черепаху, потом сразу трех.

Грузовик был так близко, что я разглядел глаза водителя, красные от полопавшихся сосудов – наверняка он покуривал гашиш.

Я увернулся от грузовика, стараясь удержать черепах. И положил их в мягкую траву у обочины.

Ариана на заднем сидении повеселела. Она сказала, что черепаха это принц, которого колдунья наказала в отместку за то, что он смеялся над ее бородавками.

– Откуда ты знаешь это, Ариана?

Она ненадолго задумалась и ответила:

– Королева фей рассказала.

Нет в арабском мире места более очаровательного, нежели Фес.

Мы въехали в стены древнего города, когда сумерки сменились настоящей ночью. Звезд на небе не было, только тоненький серпик луны. Темнота окутывала дома, заглушая последние слова призыва к вечерней молитве. Невозможно описать словами чувства, охватывающие при виде ночного Феса. Он будто скрывает мрачную тайну, и жизнь того, кто прикоснулся к ней, никогда уже не будет прежней.

Войдя через центральные ворота Баб ар-Рсиф, мы углубились в медину и набрели на небольшую гостиницу. Я втащил чемоданы и провел Рашану с детьми через лабиринт переходов. Хозяин гостиницы сдал нам двухместный номер по цене одноместного, сказав, что с нашим приездом на его дом снизошла благодать, барака, – ведь мы с детьми.

– Дом без детей что лес без деревьев, – сказал он. – Красиво, но пусто.

Он склонился к Ариане и Тимуру и расцеловал их: сначала в макушку, потом в обе щеки. Позднее мне пришло в голову: а ведь в западной стране незнакомца к детям и близко не подпустили бы. В Марокко же население в большинстве своем простодушно. Когда-то, много лет назад, так было и на Западе.

Мы уже собирались лечь, но тут в дверь постучал хозяин. Я было подумал, он хочет пожелать детям спокойной ночи. Но тот пришел сообщить, что внизу меня ждут.

– Кто?

– Какой-то иностранец.

Я спустился. В коридоре горела единственная лампочка в сорок ватт, отбрасывая на стены длинные тени.

Иностранец стоял возле входа, на нем была широкополая фетровая шляпа с высокой тульей. Он курил манильскую сигару.

– Это я, Роберт, – сказал он.

– Роберт?

– Роберт Твиггер.

Я пожал ему руку.

– Подумать только! Сколько лет, сколько зим!.. Как ты меня нашел?

– В медине ничего не утаишь, – сказал он.

На рассвете меня разбудил призыв муэдзина: я выбрался из кровати и отправился к гробницам Меринидов40 – оттуда открывался вид на весь город, лежавший как на ладони. Первые лучи солнца окрасили розовым медину, которая еще спала, только из пекарен то тут, то там вились одинокие струйки дыма.

Тридцать лет назад я стоял на этом же месте с отцом. Он сказал о Фесе – всматриваешься в город и будто видишь мир, исчезнувший столетия назад.

– Это город Синдбада-морехода, Аладдина, Али-Бабы, -сказал он, – джиннов и гулей, средневекового арабского мира.

– Но, баба, ведь действие «Тысячи и одной ночи» происходило в Багдаде.

– Это так, но Фес нынешний все равно что Багдад тех времен.

– Тогда здесь, наверно, опасно ходить по улицам, – сказал я.

– Тахир-джан, ты не видишь главного – душу города. Прикоснись к ней, почувствуй ее.

Целую неделю мы приходили по утрам к гробницам. В последний день, уже на обратном пути к машине, отец положил мне руку на плечо.

– Ты еще не раз окажешься в Фесе, – сказал он.

– Откуда ты знаешь?

– Фес – центр учености, именно здесь происходит передача знаний.

– Какой центр, баба? Всего-навсего старый город, – сказал я.

Отец посуровел.

– Никогда так не делай, – ледяным тоном сказал он.

– Как?

– Никогда не называй бриллиант стекляшкой.

Он распахнул передо мной дверцу и при этом так глянул, что у меня душа ушла в пятки.

– Фес – город, где сохраняется преемственность поколений.

Я познакомился с Робертом Твиггером пятнадцать лет назад, когда очутился в Японии без крыши над головой. Роберт сочинял стихи, увлекался восточными единоборствами. Я узнал о нем от одного своего друга.

В Японию я отправился изучать культуру и язык айнов, коренного населения. Однако, планируя путешествие, я промахнулся по части финансов. Токио в то время считался самым дорогим городом в мире – за чашку кофе среднего качества приходилось выкладывать недельный заработок.

За десять дней в стране я истратил все свои сбережения, причем, большую часть – на единственный более-менее шикарный ужин из мраморной говядины. Видимо, у тех коров был как минимум личный массажист.

Когда мы с Твиггером познакомились, я как раз ютился в заброшенном офисном здании, питаясь декоративной капустой с клумб парка Уэно. Капусту я варил сразу по три кочана, добавляя две с горкой ложки глутамата натрия. Роскошной такую жизнь не назовешь. Впрочем, у каждого свое представление о роскоши.

Твиггер пустил меня к себе. Я спал на полу и готовил свой знаменитый суп из капусты на двоих, а он каждую свободную минуту тратил на подготовку к суровым испытаниям. Твиггер занимался разновидностью айкидо – по этой системе готовят токийских полицейских из штурмовых отрядов. Я жил у Твиггера несколько месяцев, и каждый вечер он рассказывал о мечте всей своей жизни – найти исчезнувшее племя карликов, якобы обитавших в пещерах Атласских гор.

Десять лет он упорно готовился, не пропуская ни дня. Спал на кровати с гвоздями, которую сколотил собственноручно, научился стрелять с завязанными глазами, даже проплыл на каноэ по канадской реке, гребя против течения.

Твиггер не сомневался, что эти карлики – часть пигмейской расы, некогда населявшей весь север Африки. Заинтересовался он ими еще в детстве, прочитав любопытную монографию под названием «Карлики на горе Атлас» Роберта Халибёртона, ученого, жившего в девятнадцатом веке. В монографии говорилось, что карлики почитались местными чуть ли не за святых, а их местонахождение тщательно скрывалось.

Твиггер был уверен, что кто-нибудь из местных наверняка знает истории о маленьком народце. В конце концов, сказал он, об их существовании на Западе стало известно немногим более ста лет назад, а какой фурор произвела эта новость. Находясь в плену бытовавших представлений о том, что такое общество, Твиггер считал: ключ к загадке существует, надо только найти его. А уж там он выйдет на племя карликов.

Следующим утром мы встретились в кофейне за воротами Баб ар-Рсиф. Внутри сидело с десяток небритых мужчин в поношенных джеллабах – каждый, зажав в углу рта сигарету, потягивал черный кофе. Рашана повела детей в хаммам, сказав, что сидеть в мужской кофейне приятно только ее завсегдатаям.

Я никак не мог взять в толк, что Твиггер позабыл в Фесе.

– Вот уж где ты своих пигмеев точно не найдешь, – сказал я, как только нам принесли кофе.

– Знаю.

– Так что же ты здесь делаешь?

– Ищу ключи к разгадке, – сказал он.

– В старой части города?

– Точнее, в ее кофейнях.

Я сделал глоток, смакуя кофе.

– Что-то не улавливаю связи.

– Все дело в фольклоре, – сказал он.

– В смысле?

– В смысле, нужно изучить древние предания.

Я заказал еще по чашке кофе. Твиггер затянулся сигарой.

– Антропологи – сборище жалких неудачников, – сказал он.

– Они же не знают, как искать.

– А ты знаешь?

– Знаю – уж точно не глазами.

*

Днем я вернулся в гостиницу. И разговорился с ее хозяином. Он рассказал про своего брата: тот в двенадцать лет выучил наизусть весь Коран и Хадис,41 а теперь благодаря отличной памяти зарабатывает.

– Как это?

– Запоминает за других.

Если вам нужно сохранить в памяти важную дату, юридический документ или понравившееся стихотворение, Валид сделает это за вас. Берет он немного, в зависимости от длины и сложности текста. Его мозг все равно что жесткий диск компьютера в общем пользовании; с помощью уха и рта он выполняет то, для чего обычно задействуют глаза и руку.

В тот же день я познакомился с ним – Валид заучивал документ на семнадцати страницах и, устав, пришел отдохнуть. Парень отличался спокойным нравом, он был плотно сложен, на бледном как воск лице отражался тусклый свет лампочки.

Едва нас представили, он спросил у меня дату рождения и имена моих родителей.

– Нет-нет, я не собираюсь воспользоваться вашими услугами, – сказал я.

– Я должен вас запомнить, – сказал Валид, слегка постучав себе по лбу.

Я спросил его, почему люди прибегают к его помощи, а не доверяют бумаге.

Валид к тому времени уже растянулся на диване в дальнем конце прихожей.

– Такова традиция, – сказал он.

– И в чем она?

– В том, чтобы использовать ум.

– Но если с вами что-то случится, вся информация будет утеряна.

Валид скинул желтые шлепанцы.

– Так ведь то же самое может случиться и при пожаре, наводнении, ограблении.

– И все же записанное слово освобождает ум, – не сдавался я.

– А вот и нет, – ответил Валид. – Записанное слово только во вред, оно разжижает мозг.

– Но благодаря письменности появились книги, – сказал я. – А книги – величайшая ценность человечества.

– Книги – оскорбление ума, – сказал Валид.

– Книги – чистое волшебство.

– Нет, они – причина упадка общества.

Валид был частью традиции, зародившейся еще в дописьменные времена; в западных странах она практически утеряна. Мы привычно ворчим об отупляющем воздействии телевизора и компьютерных игр, превознося силу написанного слова. Валид являлся звеном гораздо более древней цепи, возникшей еще на заре человечества и теперь исчезающей – устной традиции.

Для мусульманина хорошая память важна, ведь он заучивает Коран, что само по себе дело богоугодное. По исламской традиции, ангел Джабраил передает содержание Корана пророку Мухаммаду в течение двадцати лет. Неграмотный Мухаммад запомнил весь Коран слово в слово, его ученики также заучили священную книгу, соблюдают эту традицию и современные мусульмане.

Однако спустя десять лет после бегства Мухаммада из Мекки произошла битва при Ямане, в которой полегло столько его последователей, что возникла опасность полной утраты священного текста.

Именно тогда Коран впервые был записан.

*

Валид признался: в Фесе есть только один человек, чья память лучше его собственной. Зовут этого человека Абдул Азиз. Ему уже за восемьдесят, но память его столь остра, что он в состоянии запомнить каждое когда-либо услышанное слово.

– А как его найти?

– Я отведу вас, – сказал Валид.

Спустя два дня мы выехали на машине; детям пришлось потесниться, чтобы дать место Валиду, который показывал путь. За пределами Феса дороги становились все ухабистей, замелькали кольцом окружавшие город невысокие холмы. По обе стороны дороги пошли оливковые рощи и неровная каменная стена в пятнах мха.

Мы тряслись на ухабах минут сорок и, наконец, остановились.

– Тут дорога кончается, – сказал Валид. – Дальше пойдем пешком.

Яркое солнце немного прогрело воздух, предвещая скорое наступление настоящего тепла.

Мы шли по лугу из ярко-желтых цветов. Ариана опустилась на колени и нарвала букет, подарив его Валиду.

В конце поля стояла полуразрушенная лачуга: в кирпичных стенах выбоины, крыша вот-вот сложится внутрь. Тропинка к дому была усеяна жестяными банками и битым стеклом. На звук наших шагов с лаем выбежала бурая, с лохматой шерстью собака.

Следом за ней в дверном проеме показался силуэт мужчины – высокого, энергично шагавшего с посохом в руке. Солнце слепило нам глаза, так что я разглядел его лицо не сразу.

Валид выступил вперед, поцеловал руку старика и представил ему нас.

– Позвольте представить вам Абдула Азиза, – торжественно произнес Валид.

Старик поздоровался с нами за руку и пригласил в дом. Его волосы были рыжими от хны, на правой щеке – заметный нарыв, блестевший на свету.

Он всех нас разом заключил в объятия, сказав:

– Благословенный день.

Ко входу в дом вели три каменных ступеньки. Дверь сильно покосилась и треснула посередине – в трещину видна была комната.

Мы поднялись по ступенькам.

Обстановка в доме оказалась уютной, но простой – сразу видно, что материальная сторона жизни ее хозяина не слишком-то интересует. На стене висела картина, изображавшая джигитовку – всадники в нарядных одеждах мчались во весь опор, стреляя из старинных, украшенных драгоценными камнями ружей. Возле стены – буфет из темного лакированного дерева, за стеклянными дверцами которого стояли разнокалиберные тарелки. В дальнем конце комнаты на резной деревянной подставке лежал Коран.

Абдул Азиз открыл дверцы буфета и с трудом вытащил что-то длинное, завязанное с обоих концов. Оказалось, это ковер. Старик потянул за тесемки и раскатал ковер на полу. Судя по узору, ковер персидский – медальон по центру и причудливая вязь по углам. Ковер выглядел изысканно: в кошенильно-красных и сапфирово-синих тонах, немного фиолетового по краю. Я хотел было громко восхититься такой красотой, но вовремя прикусил язык – на Востоке все, что гость ни похвалит, преподносится ему в дар.

Абдул Азиз пригласил нас сесть на ковер, а сам пошел, прихрамывая, ставить чайник. Когда он вернулся, я как раз водил рукой по узелковому плетению ковра.

– Он появился у меня давно, – сказал старик.

– Превосходная работа.

– Я храню его в буфете и достаю, когда приходят гости.

– Персидский?

– Да, из Исфахана.

– Вы там бывали?

– Нет, что вы. Ковер мне подарил один иранец. В благодарность за помощь. – Абдул Азиз помолчал, потом налил в стаканчик чай и перелил его обратно в чайник. – Я рассказал ему одну притчу, – прибавил он.

Старик снова разлил чай по стаканчикам. Потянувшись к Тимуру, он поцеловал его в щеку. Я сказал старику о том, что наслышан о его великолепной памяти. Старик махнул рукой.

– Память лишь орудие, – сказал он. – Сама по себе она бесполезна. Тот, у кого хорошая память, совсем не обязательно умеет думать. Важно не количество, важно качество.

– А много притч вы помните?

Старый сказитель уставился на ковровый узор, уголки его губ растянулись в улыбке.

– Наверно, не одну сотню, – туманно выразился он. – Может, тысячи. Точно не скажу. Но одна-единственная притча может стоить всех остальных, вместе взятых.

Я спросил о традиции сказительства в Фесе.

– Притчи обладают ценностью не меньшей, чем старинные здания, до сих пор радующие глаз. Можно сказать, они священны.

– А сказители еще существуют?

– По пальцам можно пересчитать. Но ремесло их не кормит. Они рассказывают притчи вечерами, после работы. Впрочем, былой славы сказители уже не имеют.

– Я ищу притчу в своем сердце, – сказал я.

Абдул Азиз поднял голову и пристально посмотрел мне в глаза.

– Уже много лет я не слышал подобных слов, – сказал он.

– Похоже, большинство об этом попросту не знает.

– Конечно! – старик поднял чайник высоко, наливая еще чаю. – Традиция утеряна. Все равно что письмена на песке, смытые прибоем.

– Расскажите мне мою притчу, – попросил я.

– Да разве ж я могу? – ответил Абдул Азиз.

– И вы даже не видите ее?

Старик покачал головой.

– Конечно, нет.

– Но как я узнаю, какая притча моя?

Сказитель уставил палец вверх, призывая к вниманию.

– Терпение, – сказал он.

Бурый пес забежал в дом и лег, перевернувшись на спину. Обычно марокканцы не пускают собак в дом – считается, что когда в дом заходит собака, его покидают ангелы. Но Абдул Азиз своего пса любил.

– Собачья стая внимательнее, чем людская толпа, – сказал он, поглаживая псу брюхо. – В наши дни с историями обращаются небрежно. Раньше все было иначе. История выбиралась с большим тщанием, для конкретного человека. Тогда она действовала.

– Вы имеете в виду поучительные истории?

Старик провел подушечкой пальца по узелкам на ковре.

– Все истории – поучительные, – сказал он.

Ариане и Тимуру не сиделось на месте. Они хотели поиграть на лугу, поваляться среди желтых цветов.

– Расскажу-ка я им сказку, – сказал Абдул Азиз. – Думаю, она им понравится. А они – ей.

Он сел, прислонившись к стене, провел рукой по шее и начал:

– Давным-давно в одном королевстве стоял дворец с кухней невероятных размеров. По стенам кухни висели кастрюли и сковороды, на столах лежали горы разнообразных лакомств, из которых можно было приготовить какие угодно блюда. Посреди кухни высилась великолепная железная печь с гигантской дымовой трубой.

– День и ночь на кухне трудились пятьдесят поваров, стряпая для короля. Они пекли пироги с начинкой из павлиньего мяса, жарили баранину, коптили на вертелах оленину. А еще лепили мясные шарики, тарелку за тарелкой, – все знали, что король обожает мясные шарики в сливочном соусе.

– И вот, – продолжал Абдул Азиз, – поваренок закончил последнюю тарелку мясных шариков. Он отворил дверцу печи и сунул тарелку внутрь. Шарики зашипели – при высокой температуре жир начал растапливаться. В печи становилось все жарче и жарче – шарики стали подрумяниваться. И они вскричали, обращаясь к своему вожаку: «Помоги же нам, сделай что-нибудь! Нас жарят заживо! Проси что хочешь, только спаси!»

– Вожак, самый крупный шарик, поднялся как можно выше и призвал собратьев: «Не теряйте веры! Обещаю, что вас не зажарят. Спасение придет оттуда, откуда вы и не ждали». «Как это?» «Смягчающий бальзам остудит ваши ожоги, душистое ложе принесет отдохновение».

– Как раз в этот миг дверца печи распахнулась, и на мясные шарики пролился прохладный белый соус. Шарики ахнули в восторге, радуясь спасению от ужасного жара. «Ну вот, мои собратья, а вы сомневались! – упрекнул их вожак. – Видите, как я обещал, так все и произошло». Но тут жар вспыхнул с новой силой, и некоторые шарики – те, что лежали с краю блюда – поджарились живьем. «О, вожак! – вскричали остальные. – Спаси наши души! Мы пойдем за тобой, куда скажешь. Только избавь от ужасного жара!» «Успокойтесь, мои собратья, – сказал им вожак. – Сохраняйте спокойствие, и жар утихнет. Обещаю вам».

– Тут дверца печи вновь распахнулась – повар осторожно вынул блюдо. Он чуть встряхнул мясные шарики, чтобы они не слиплись, и пересыпал на тарелку, выложенную душистыми травами. Подавальщик подхватил тарелку и на плече понес из кухни дворцовыми коридорами в тронный зал, где пировал король с гостями.

– Мясные шарики все не верили такому счастливому повороту в их судьбе. «Я же говорил вам – наша незавидная доля переменится, – сказал самый крупный шарик. – Верьте мне, ведь я ваш вожак». Уютно устроившиеся на мягком ложе из риса шарики запищали, воздавая хвалу своему вожаку. И тут тарелка оказалась перед самим королем.

– Одни шарики в восхищении рассматривали ослепительно сиявшие на шеях гостей драгоценные украшения, другие заслушивались музыкой – на помосте в отдалении играли музыканты.

– Вдруг братство мясных шариков понесло потери: сразу несколько шариков зачерпывали ложкой и раскладывали по тарелкам гостей. Но что еще хуже, проголодавшиеся гости жадно, с шумом поглощали их. «О, наш вожак, что происходит?! – вскричали оставшиеся шарики. – Что творится?! Наши ряды редеют и самым жестоким образом! Нам грозит полное уничтожение!»

– Сам король подцепил вилкой сразу шесть мясных шариков. «Как же так? – успел крикнуть последний шарик. – Предательство!» Однако вожак мясных шариков уже устал от жалоб. Он крикнул: «Разве вас не остудили белым соусом?» «Да, так!» – отозвались оставшиеся мясные шарики. «Разве не избавили от ужасного жара, не поместили на мягкое ложе из риса?» «Да, так!» – ответили мясные шарики. «Когда же вы, наконец, поймете, что вы – мясные шарики, и ваше предназначение – насытить пустые желудки голодных людей?»

– Тут вожака мясных шариков самого поддели вилкой – король проглотил его, не жуя. Последний мясной шарик на тарелке продолжал кричать, протестуя. Но к тому времени не осталось уже никого, кто услышал бы его.