Не смотри, как я выгляжу, но бери то, что у меня в руке.

Следующим утром в восемь часов я уже стоял перед мастерской сапожника. Мимо плотным потоком двигались машины, от их выхлопов впору было задохнуться.

Прошло минут двадцать, но сапожник так и не появился. Я уже собрался уходить, как подошел ученик мастера.

– А где сапожник?

– Ночью увезли – ему стало плохо, – сказал ученик.

– Домой?

– Нет, месье, увезли на «скорой».

Парень написал на обороте квитанции название городской больницы и передал мне.

Через час я уже мерил шагами пропахший хлоркой больничный коридор. Больных было так много, что на всех палат не хватало, и их размещали в коридоре на импровизированных койках.

Я не был уверен, правильно ли поступаю, ведь сказка могла и подождать. Однако внутренний голос подсказывал, что правильно.

В конце коридора я уперся в дверь палаты – по обеим сторонам от двери стояли койки. На одной из них и лежал Нуреддин – я сразу догадался, как будто между нами установилась незримая связь.

Он спал у окна; на тумбочке рядом с койкой лежала его шапка, а еще – кувшин с водой и упаковка таблеток.

Стараясь не шуметь, я на цыпочках подошел к самой койке. Лицо старика выглядело спокойным, глубокие морщины на лбу чуть разгладились.

Видимо, Нуреддин услышал мои шаги. Его веки несколько раз дернулись, и он открыл глаза. Сощурился, силясь разглядеть, и, узнав, улыбнулся.

– Мой дорогой друг, – сказал он.

Я сжал его руку, шепча слова приветствия. Он выглядел очень усталым – как будто жить ему осталось всего ничего.

– Садитесь, – предложил он.

– А куда можно?

– Да прямо на койку.

Он посмотрел на меня пристально.

– Я должен торопиться, – сказал он едва слышно.

– О чем вы?

– О сказке. Быстрее, дайте мне воды.

Я налил в стакан воды и поднес к его губам.

Старик приподнялся.

– Бисмилляхи р-рахмани р-рахим! – тихо произнес он. – Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

– Вы готовы?

– Да-да.

Нуреддин сложил руки с переплетенными пальцами на груди и начал.

– Так на чем я остановился?

– Маруф стал королем.

Нуреддин невидящим взглядом уставился в пространство.

– Ах, да, вспомнил! – сказал он. – Маруф и Дунья пребывали на седьмом небе от счастья. Их окружала роскошь, у них подрастал здоровый сын, а подданные в них, своих правителях, души не чаяли. Однако везение – штука непостоянная. Так и вышло – королева Дунья тяжело заболела. Она знала, что ей осталось уже недолго. За день до смерти Дунья шепнула мужу, который не отходил от нее ни днем, ни ночью: «Дорогой мой Маруф, когда меня не станет, позаботьтесь о нашем сыне как следует, а вот это храните как зеницу ока». С этими словами она передала ему волшебное кольцо. И умерла.

– Хоронили королеву всей страной, после начался длительный траур. Маруф страдал от одиночества, хотя при нем и был его сынишка. Он призвал ко двору крестьянина, на чьей земле нашел сокровища, и назначил его визирем.

– Дни сменились месяцами. Маруф занимался воспитанием сына, правил королевством, однако от потери Дуньи так и не оправился. Однажды, уединившись в своей спальне, он забылся сном. Но через некоторое время вздрогнул и проснулся – его разбудил незнакомый запах. На ложе рядом с собой Маруф увидел женщину. «Дорогой Маруф, – сказала она, – разве ты не помнишь меня, свою жену из Каира? Это же я, Фатима!».

– Увидев старуху, Маруф потерял дар речи и вскочил с кровати. «Как ты здесь оказалась?» – вскричал он. Старуха рассказала: с тех пор, как Маруф оставил ее, ей не на что стало жить – пришлось пойти по миру. Она поняла – при муже-то жилось куда как лучше. Минули годы. И вот прошлой ночью ей стало так горько, что она зарыдала в голос – и зачем, глупая, любимому мужу покоя не давала! Вдруг откуда ни возьмись появилось исполинское существо – джинн. Сжалившись над старухой, огненный дух перенес ее в Ихтияр – так она оказалась в одной кровати с королем.

– Маруф рассказал, как попал в королевство, как женился на принцессе, спасался бегством и нашел сокровище, а еще – волшебное кольцо. Как его забросило на край света, а потом он стал королем, как жена родила ему любимого сына, а сама умерла.

– «Я верну тебя домой, – сказал Маруф жене, – а джинну велю возвести для тебя великолепный дворец и украсить его дорогими шелками». «О нет, муж мой, – вскричала старуха, – я хочу остаться, я хочу быть рядом с тобой!» Маруф из жалости позволил ей остаться. Он велел джинну выстроить ей дворец неподалеку, где она жила в невиданной роскоши. В то время как сам он занимался государственными делами, она с каждым днем все дурнела, предаваясь чревоугодию.

– Семилетнего сына Маруфа отвратительная старуха невзлюбила. Однажды вечером, узнав, что муж принимает послов из другого королевства, она проникла в его дворец и прокралась в королевскую спальню. В спальне старуха увидела туго набитую шелковую подушечку – на ней покоилось волшебное кольцо, с помощью которого Маруф повелевал джинном.

– Однако на беду старухи ее неуклюжую поступь услышал маленький принц, спавший в соседней спальне. Принц проследил за своей уродливой мачехой. И сразу понял, что она задумала. Метнувшись за своим мечом, он ударил ее. Меч был хоть и коротковат, но зато острый как лезвие бритвы – он вонзился старухе в горло. Так был предотвращен злой умысел Фатимы, вознамерившейся завладеть королевством.

– Ну, а Маруф, – Нуреддин отпил воды, – жил, пока Всевышний не призвал его в рай.

*

На следующей неделе мне случилось познакомиться с американкой из Чикаго. Звали ее Кейт.

Она приехала в Марокко повидать сестру, работавшую в Корпусе мира38 в Сахаре. Но жара, пыль, прокуренные кофейни с их нелюдимыми посетителями – ко всему этому она оказалась не готова. Нервы у нее сдали, и она разрыдалась прямо посреди улицы в припортовом районе. Именно там Хаким, шурин Хамзы, и наткнулся на нее. Он работал парковщиком, и американка сильно затрудняла ему работу – она стояла прямо на пути машин, которые не могли проехать на свои места. Хаким понятия не имел, что делать с американкой в расстроенных чувствах, но водители застрявших машин ждали от него действий. И он не придумал ничего лучше, чем посадить американку в такси, назвав водителю мой адрес.

Позднее Хаким признался: ему трудно было объяснить американке, что он собирается делать, ведь он не знал английского. Вспомнил только единственное слово – «помощь». Сажая американку в такси, он прокричал его несколько раз.

Когда такси – маленькая машина красного цвета – подъезжало к нашему дому, Кейт уже совладала с собой.

Хаким рассказал, как было дело; я поблагодарил его за то, что тот помог иностранке в затруднительном положении. Американку я провел в дом и усадил в гостиной, предложив чай с мятой.

Ей было за сорок, рост чуть выше среднего, густые, медно-рыжие волосы и маленькие, изящные руки с красными ногтями. Она извинилась за свою истерику, сказав, что все навалилось как-то разом.

– Наверно, жара, – сказал я.

– Да нет, все дело в моем чудовищном невежестве.

Я спросил, что она имеет в виду.

– В Штатах жизнь отлажена как часовой механизм, – сказала она. – А тут… Я будто оказалась на месте танцовщицы, которая вышла на сцену и вдруг поняла, что не помнит ни одного движения.

– Что вы при этом почувствовали?

– Подавленность. А ведь я всегда считала себя человеком большой выдержки.

И тут Кейт заговорила на тему, которая меня крайне заинтересовала, к которой я до сих пор нет-нет, да и возвращаюсь.

– В детстве я ходила в обычную школу – школа поприличней была нам не по карману, – сказала американка. – И я помню, как вечером, после первого учебного дня, отец заглянул ко мне в комнату. Он сел на кровать и сказал, что научит меня ориентироваться в окружающем мире и понимать то, что не понимает большинство. Отец сказал, что знает одну хитрость.

Я положил очки на стол и, подавшись вперед, весь превратился в слух:

– Ну-ка, ну-ка… Что за хитрость?

Кейт улыбнулась.

– Он посоветовал мне читать, – сказала она. – Ответ на любой вопрос можно найти в книге.

– В рассказах?

– В рассказах, сказках… вроде того.

– Но почему именно чтение?

– Он считал, чтение вполне способно заменить консультации у психотерапевта. Я тогда была маленькой и не очень-то поняла. Но к чтению пристрастилась. И вскоре заметила его благотворное воздействие на мятущийся ум.

Кейт сказала, что сама писать не пробовала, но стала режиссером и теперь снимает фильмы.

– Я придерживаюсь того мнения, что голливудские фильмы оказывают психотерапевтический эффект, – сказала она. – Истории воздействуют на уровне подсознания. Зрители даже не подозревают, что поход в пятницу вечером в кинотеатр заменяет им визит к психотерапевту.

Мы вышли в сад; парочка кольчатых горлиц вила на дереве гнездо. Кейт рассказала о фильме, который снимала в Канзасе.

– Знаете, одно меня удивляет, – сказала она.

– Что?

– Я как режиссер знаю: сценарий – сплошная выдумка, люди на экране всего лишь актеры, да и остальное – бутафория и только. И все равно фильм захватывает. Скепсис куда-то девается, и вот ты уже смотришь, затаив дыхание. – Кейт сдвинула брови, давая понять, что говорит серьезно. – Такова сила художественного произведения, – сказала она, – оно увлекает, доходит до самого сердца.

Помню, я был маленьким и сидел на лужайке перед домом, возился с деревянными кубиками. Подошел отец, взял один из кубиков поменьше, желтого цвета, и сказал: «Это дом, в котором мы живем». Взял еще один кубик, побольше, красный: «А это наш городок». Потом взял коробку из-под кубиков и положил ее в траву, подальше: «Это – Афганистан. Ну как, понял?» «Да, баба». «Точно понял?» Я кивнул.

«Это важно, Тахир-джан. Вот, смотри, – сказал отец. – Возьмем, к примеру, губку, которой моют посуду. Она сухая. Положим ее в таз с водой – она впитает много воды. Правильно?» «Да, баба».

«Если я возьму эту же губку и положу ее в таз со льдом, она ничего не впитает. Потому что не приспособлена впитывать лед. Материал, из которого она сделана – пористый, со множеством пор, он не впитывает лед, только воду».

Отец сел рядом со мной.

«Лед – та же вода, только в другом состоянии, – сказал он. – Ее можно превратить в воду, надо только изменить ее состояние. Представь себе, Тахир-джан, что вода это знания, а губка – твой ум. Когда мы воспринимаем знания, много знаний, – сказал он, – нам бывает трудно впитать их все. Это как со льдом. Знания проникают в наши уши – так губка касается льда в тазу, – но не воспринимаются умом. Однако стоит только растопить лед, вода пропитывает губку насквозь. То же и с историями, сказками, притчами».

В разговоре с нами, детьми, отец всегда тщательно подбирал слова, чтобы мы его поняли. Он часто останавливался, наблюдая за нашей ответной реакцией. В тот раз я его не понимал, да и по правде говоря, мне не терпелось вернуться к игре.

«Истории могут растопить лед, – продолжал отец, – могут превратить его в воду. С их помощью изменяется состояние – лед становится водой, которую впитывает губка. – Он показал на кубики. – Вот я говорил тебе: этот кубик – наш дом, этот – городок, а коробка – Афганистан… Ты ведь понял, о чем я, да?» «Да, баба».

«Ты ведь знал – на самом деле это не дом, не городок, не Афганистан, а всего лишь кубики и коробка. Да?» «Да».

«Так и с историями – они глубоко символичны. Люди и вещи в них обладают несколькими смыслами. Приводя пример с губкой и водой, я имел в виду вовсе не губку и не воду. То же и с кубиками, коробкой – с их помощью я рассказал просто о том, что представляется трудным для понимания».

«Запомни, Тахир-джан – символы окружают нас, они повсюду. Твоя задача – найти их, исследовать, понять истинный смысл. Словом, расшифровать. Тебе могут сказать, что символы не существуют. Или заявят, будто никакого скрытого смысла нет. Но ты не верь».

Когда Сукайна приходила к нам и говорила о символическом значении лестницы и высокого потолка, я отлично ее понял – мне вспомнился наш с отцом разговор на лужайке.

Поначалу идея Сукайны о символах небесных и адских показалась абсурдной. Но чем больше я размышлял над ней, тем разумнее она мне казалась.

В Марокко, да и арабском мире вообще символы повсюду. Как, впрочем, и в остальном мире. Однако разница в том, что восточный человек способен распознать их. На Востоке учат понимать символы, это знание передается веками, из поколения в поколение. На Западе когда-то было так же, однако со временем одно из звеньев выпало – вся цепь распалась. Вот и выходит, что западный человек, в отличие от восточного, символы не видит. Для него символы – красивые безделицы, а притчи – не что иное, как развлечение.

Через несколько дней после того, как Нуреддин попал в больницу, я услышал от Османа новость: назначена дата сноса бидонвиля. Снос планировали в следующем месяце, через неделю после того, как все жители переедут в новенькую высотку на холме в районе Хай Хассани. Сторожа и Зохра, жившие в бидонвиле, не могли сдержать радости.

– Там ванная с горячей водой, – сказал Осман, – и окна утепленные – не пропускают холод.

– А еще – скоростной лифт до самой крыши, – прибавил Медведь.

– И из окна видно все Марокко, – сказала Зохра.

– А что будет на месте бидонвиля? – поинтересовался я.

Марван провел рукой, прочертив горизонтальную черту:

– Сравняют с землей. А потом застроят домами.

– Какими?

– Виллами для богатых, – сказал Осман.

– Для тех, у кого денег куры не клюют.

– То есть, для толстосумов Касабланки, – подытожил я.

Дом Калифа стоит прямо в центре исторической части медины, и выходит окнами в мир людей не слишком-то обеспеченных. Со временем мы познакомились с соседями и прониклись к ним уважением. Пусть жители бидонвиля не могут похвастаться туго набитыми кошельками, зато они живут своим умом. И по совести.

Совсем не то – толстосумы Касабланки. Их жизнь – это известные бренды, пластические операции, громоздкие черные джипы. Она надевает «Гуччи» или «Шанель», цокает на шпильках от «Прада» и невероятно худа – в чем только душа держится. Смотрит на мир через огромные, на пол-лица, солнцезащитные очки, на ее губах столько густой, липкой помады, что ей трудно говорить.

Ее можно встретить в модных заведениях города, которые наперечет, к примеру, в ресторане «У Поля» – она сидит, едва притрагиваясь к умопомрачительно дорогому салату, курит шикарные сигареты и поправляет прическу. И совсем не обращает внимания на своего спутника – говорит по телефону, постоянно стреляя глазами по сторонам – убедиться, что ее заметили.

Он всегда имеет при себе не меньше двух мобильных телефонов, на запястье – усыпанные бриллиантами часы «Ролекс». Ездит на черном немецком внедорожнике с тонированными стеклами и ароматизированными сидениями в кожаной обивке. Носит пиджак из черной кожи, настоящие американские джинсы «Ливайс» и выливает на себя столько лосьона после бритья, что у окружающих глаза режет. Дабы продемонстрировать свою значительность, говорит тихо, почти шепотом. Волосы, щедро политые гелем, блестят как шар в боулинге, а зубы отбелены до стандартов голливудской улыбки.

Подобные люди никогда не появляются в Доме Калифа: во-первых, их туда попросту не приглашают, во-вторых, сама идея путешествия по узким улочкам трущоб повергает толстосумов в ужас. Если они все же появляются, так по чистой случайности: она стоит, балансируя на высоченных каблуках, он осматривает колеса шикарного автомобиля, пытаясь определить, где прокол.

И все-таки однажды парочка толстосумов сумела добраться до нас. Дело было в начале марта. Они прочитали статью обо мне в американском журнале «Тайм»; оказалось, им был знаком предыдущий владелец дома.

Их черный «Порш Кайен» пронесся через бидонвиль на огромной скорости – ребятня только успевала разбегаться.

Парочка позвонила в дверь. Муж говорил очень тихо, он представился промышленником. Закурив толстенную сигару, он осведомился у меня, насколько тут безопасно. Не успел я и рта раскрыть, как он вынул два мобильных и стал говорить по обоим одновременно.

Глядя на жену, этот трофейный приз мужа, было видно: большую часть своей сознательной жизни она провела под ножом хирурга. Кожа на лице выглядела такой натянутой и накачанной ботоксом, что становилось страшно – как бы не лопнула. Губы очерчивала темно-розовая подводка, над зубами потрудился стоматолог, а под блузку, похоже, сунули по мячу.

Когда парочка прибыла, сторожа как раз белили фасад. По дороге в дом муж сунул ключи от машины Марвану и рявкнул по-арабски, велев вымыть машину.

Изображая гостеприимного хозяина, я стал показывать парочке дом. Мы шли по холлу; женщина махнула в сторону оставшихся за спиной трущоб и сказала:

– Бедные, бедные люди – ютятся в жалких лачугах. Какой позор всем нам!

– Но в их домах безукоризненная чистота, – возразил я. – Все они прилично одеты, да и чумазыми не ходят, несмотря на перебои с водой.

Женщина повернула на пальце кольцо с крупным бриллиантом.

– Не забывайте – это не истинные марокканцы, – сказала она.

– Что вы имеете в виду? – спросил я, закипая от раздражения.

– Это мошенники, – тихо заключил ее муж, ненадолго отрываясь от разговора по мобильному. – Мошенники, да и только.

К счастью, парочка почти сразу удалилась.

Когда они уехали, я вышел из дома. Сторожа приуныли – аист опять улетел.

Я стоял у входа. И тут увидел в переулке маленькую девочку – она шла ко мне. Розовощекая, черные волосы собраны в хвостик, на вид не больше семи. В руке она сжимала букетик скромных цветов. Такие не продают во флористических салонах фешенебельного района Мааруф, но тем они прекраснее.

Девочка подошла ко мне, нерешительно, но в то же время с независимым видом. И жестом попросила наклониться к ней.

Я наклонился, и она поцеловала меня в щеку, вручив букетик и сказав: «Шукран».39

Не понимая, за что она меня благодарит, я спросил у стоявшего поблизости Марвана.

– Она благодарит вас, месье Тахир, за то, что не стыдитесь нас, живущих в трущобах.

На следующий день я заехал в больницу, где лежал сапожник. Пройдя по слабо освещенному коридору, в котором раздавались эхом звяканье металлических уток и стоны больных, я разыскал Нуреддина. Он спал на койке возле двери – с кислородной маской, под капельницей. Старику трудно было дышать, смуглое лицо посерело.

Я стоял и смотрел на него.

В соседней койке лежал мужчина с привязанными ногами и забинтованной головой. Похоже, он бредил. Однако когда я прошел через всю палату за стулом и вернулся к старику, взглядом он проследил за мной. Я сел и взял старика за руку, холодную, с посиневшими пальцами. Так я сидел, отгоняя от себя случайные мысли, какие обычно забивают голову. И вдруг вспомнил, как несколько лет назад мы с Рашаной навещали в индийской больнице одну ее родственницу.

Женщина лежала в палате интенсивной терапии, и нам разрешили зайти всего на несколько минут. В дальнем конце стерильно чистой палаты стояли в ряд три инкубационных камеры. В них лежали тройняшки, всего день от роду: две девочки и мальчик. Рядом стоял их отец с осунувшимся лицом. Медсестра сказала: девочки скорее всего выживут, а вот мальчик уж больно слаб.

Я навещал родственницу Рашаны два или три дня кряду. И всякий раз встречал там отца тройняшек: он шептал что-то сыну. На дочерей даже внимания не обращал, говорил только с ним. К концу недели девочек не стало. А их слабенький брат жил. И все это время отец не прекращал говорить с сыном, ни на минуту не замолкал.

Я спросил у одной из медсестер, что он ему говорит.

Она ответила: «Пересказывает «Махабхарату».

«Но ведь ребенок еще не пришел в себя!»

«Неважно, – ответила медсестра, – Он слышит отца, пусть даже и не осознает это».

Вспомнив этот эпизод, я придвинулся к Нуреддину ближе. Держа его за руку, я стал рассказывать ему притчу, которую слышал в детстве от отца – отец рассказывал ее, когда я болел. Называлась притча «Человек, который превратился в мула».

Ночью мне снова приснился волшебный ковер. Давно уже я не взмывал в ночное небо, давно не наведывался в то далекое королевство.

Едва завидев на лужайке перед домом ковер, я подбежал к нему; шагнув, я почувствовал, как по шелковым узелкам пробежала волна нетерпения.

Взмыв вместе с ветерком, шелестевшим в эвкалиптовой роще листвой, мы оставили Дом Калифа далеко позади и перенеслись через Атлантический океан – арабы называют его Бахр аз-Зулумат, то есть, Море тьмы.

Ковер мчался быстрее обычного, он взмывал все выше и выше – стало трудно дышать. Звезды над головой словно фонари светили ярко, мы неслись на огромной скорости – я заметил дугу атмосферного пояса вокруг земли. Внезапно ковер нырнул и вошел в штопор – у меня втянулись щеки, как у парашютиста в свободном полете. Я завопил, но никто меня не слышал, разве что ковер. Я схватился за его край, распластался, как лягушка, но кричать уже не мог – охрип. Постепенно ковер сбавил скорость – мы снова летели параллельно земле.

Ковер скользнул над куполами тысяч домов, над городскими улицами и пастбищами. Я поднялся и теперь снова сидел. И вдруг услышал:

– Все, что я показываю тебе, обладает скрытым смыслом. Иногда он понятен с первого взгляда. Но, бывает, приходится поломать голову, чтобы разгадать его. Ты понимаешь, о чем я?

– Неужели это ковер разговаривает?

– А то кто же! – сказал ковер, недовольно топорщась. – Так ты понимаешь?

– Да-да, понимаю, – ответил я. – Хотя вообще-то плохо представляю, что происходит.

Ковер накренился вправо и стал стремительно снижаться, полетев вдоль темной улицы с домами по обе стороны: каждое окно было задернуто прозрачной занавеской. И в каждом окне горела свеча. От подобного зрелища мурашки шли по коже.

– Где это мы? – спросил я.

– Ты сам знаешь, – сказал ковер.

– Откуда мне знать?

– Знаешь. Вспомни: все, что я показываю, обладает скрытым смыслом.

– И что бы это могло значить?

– Думай! Думай!

– Но я не знаю!

– Знаешь. Прислушайся к себе.

Я закрыл глаза; мы летели все быстрее и быстрее в кромешной тьме улицы с одинаковыми домами: шесть окон и в каждом по одинокой свече. Когда мы пролетали мимо, пламя свечей колебалось.

– Улица это смерть, – сказал я, – а окна – надежда.

– А горящие свечи в окнах?

– Это…

– Ну же! – в нетерпении вскрикнул ковер. – Что это?

– Это невинность.

Утром я проснулся и сел в кровати. Вдруг меня охватил ужас – принцесса возле виселицы! Что, что это?! Предположения возникали самые фантастические. И тут меня осенило. Ну конечно, как же я раньше не догадался!

Девушка возле виселицы – это мои честолюбивые устремления.