Упади жемчужина в грязь, она не перестанет

быть жемчужиной.

Взлети пыль до небес, она так и останется

ничтожной пылью.

В ночь после приезда сеньора Бенито мы никак не могли уснуть – где-то в бидонвиле затеяли грызню собаки. Их яростные завывания пугали ослов – они кричали в темноте. Не выдержав, я поднялся и вышел в сад. И наткнулся на Османа – тот стоял на прислоненной к стене лестнице. И что-то сердито выкрикивал в темноту.

– Осман, что ты делаешь?

– Расшумелись тут! – заворчал Осман. – Не к добру все это.

– Да уж, спать не дают, – согласился я.

– Да вы-то ладно, месье Тахир… Мы вот за аиста переживаем.

Утром Зохра заявила: собаки не просто так лаяли – они видели смерть. А ослы почуяли шайтана.

– Ай, ай, ай!.. Только не говорите, будто собак не слышали, – сказала она.

– Почему не слышал, слышал. То же, что и ты.

– Я? Вот уж нет!

– Как это?

– У меня слух тоньше.

Возившиеся возле конюшен сторожа казались спокойными – аист никуда не улетел. Видимо, чересчур смелый попался. Или ленивый.

– Альхамдулилла, – сказал Медведь. – Хвала Аллаху!

– Аист уже принес нам удачу, – услышал я и от Марвана, а ведь он не отличался особой суеверностью.

– В чем же?

Осман показал лоток с землей, усеянной зелеными всходами.

– Вот, глядите, как дружно проросли, – сказал он.

– Дождь прошел, вот и проросли.

– Нет-нет, месье Тахир, дождь тут ни при чем, – сказал Медведь.

– Конечно, при чем.

Сторожа выстроились в ряд и все как один замотали головами.

– Ничего, месье Тахир, когда-нибудь и вы научитесь видеть то, что видим мы, – сказал Осман.

Сеньор Бенито спустился около одиннадцати. Он никакого шума ночью не слышал.

– Видите ли, я сплю с метрономом на ночном столике, – рассеянно заметил он.

– С метрономом? Для чего?

– Он заглушает посторонние звуки.

– Разве он не мешает вам засыпать?

– Наоборот, – ответил сеньор Бенито. – Я с детства привык. И уже не могу заснуть без его мерного стука.

Сеньор Бенито поинтересовался у меня, не составлю ли я ему компанию в прогулке по городу.

– А куда вы собираетесь?

– Хочу повидаться со старинным другом.

– Где он живет?

– Это не человек, это одно местечко, – сказал сеньор Бенито.

Мы поехали вдоль набережной Корниш, мимо дворца королевской семьи Саудовской Аравии, миновали маяк и католическое кладбище, величественную мечеть, порт и свернули направо – туда, где начиналась Касабланка настоящая, без глянца и лоска. Пошли здания ветхие – казалось бы, дунь – тут же рухнут, но в то же время не лишенные строгой элегантности.

Бенито предложил оставить машину на бульваре Мохаммеда Пятого – главной улице города, построенной французами почти столетие назад. В те времена бульвар демонстрировал мощь колониальной Франции, на нем до сих пор сохранилось несколько великолепных зданий в стиле ар-деко.

Мы миновали Центральный рынок, вышли на широкую пешеходную улицу, вдоль которой когда-то стояли магазинчики с самыми шикарными вещицами из Парижа, и подошли к ресторанчику. Выглядел он невзрачно – в такой и не подумаешь зайти.

Бенито распрямил и без того прямую спину.

– Позвольте представить моего старинного друга – «Ле Пти Пусе»,37 – сказал он.

Мы вошли. Потолок оказался невысоким, в разрисованных стеклянных панелях, на окнах – кружевные занавески, в зале – добротные столы и стулья – интерьер напоминал 1970-е, должно быть, именно тогда ресторан и подновляли в последний раз. Из посетителей кроме нас никого не было.

В дальнем конце зала сидел управляющий – он расчесывал единственную прядь волос, закрывая ей обширную лысину.

Едва завидев нас, он убрал расческу в нагрудный карман и поспешил к нам. Поцеловал Бенито в щеку, пожал мне руку и жестом пригласил пройти в обеденный зал.

– Столик как обычно, месье? – с церемонным видом осведомился он.

Мы прошли мимо низкой тележки с красиво уложенной зеленью не первой свежести и сели за угловой столик. Над столиком висел набросок пером и тушью.

Управляющий пригладил кончики усов и принялся расточать любезности.

– Какая радость снова видеть вас в нашем заведении, – сказал он. – Ваше появление все равно что живительная влага на запекшихся от жажды губах путника.

Итальянец поблагодарил его; проведя пальцем по списку белых вин, он тихо, почти шепотом попросил:

– Будьте любезны «Мускадет», Саад.

– У вас отменный вкус, месье Бенито.

Через мгновение бутылка уже стояла перед нами, охлаждаясь в ведерке со льдом. Пробка была торжественно извлечена, управляющий плеснул немного вина в бокалы для дегустации.

Бенито чуть взболтал вино и пригубил, смакуя. После чего кивнул.

Управляющий наполнил бокалы. От прохладного вина стенки запотели.

Бенито поднял бокал, держа за ножку большим и указательным пальцами; его зеленые глаза пристально смотрели на меня.

– За маленькие удовольствия в жизни, – произнес он тост.

Мы чокнулись.

– А я думал, этот ресторан давно уже закрылся, – сказал я.

– Вы о нем знаете?

– Только понаслышке. Как-то зеленщик рассказывал о восхитительных блюдах, которые здесь пробовал. Как раз он и предположил, что ресторан давно закрыт.

Бенито провел кончиком пальца по запотевшему стеклу бокала.

– Может статься, у него дар предвидения, – сказал он. – Боюсь, я у них единственный посетитель. А ведь я заглядываю сюда всего пару раз в год.

– И давно вы знаете это местечко?

Сеньор Бенито в задумчивости уставился в бокал с вином.

– Еще с тех времен, как Касабланка блистала, – сказал он. – Окрестные дома тогда сияли белизной, а сама улица представляла собой центр французской империи. – Он снова пригубил вино, подержав его во рту. – За столиками в этом зале сидели сливки европейского общества.

– Я слышал, одно время в Касабланке жила Эдит Пиаф, -сказал я. – Как думаете, это правда?

– Эдит Пиаф! Конечно! Она бывала здесь со своим возлюбленным, боксером Марселем Серданом. Сидели вон за тем столиком. – Бенито показал в дальнюю часть зала. – Впрочем, эти стены видели столько знаменитостей! Альбер Камю, Сент-Экзюпери…

– Тот самый, который написал «Маленького принца»?

– Да, тот самый. – Бенито показал на стену надо мной. – Вот страница из его записной книжки, – сказал он. – Копия, конечно. Оригинал продали, чтобы залатать прореху в крыше.

– Как все изменилось, – сказал я.

– И мне так тоскливо, хоть плачь! – воскликнул Бенито.

– Что же послужило началом заката?

– История с пенисом.

– Пенисом?

– В пятидесятые начались волнения. И не только здесь, в Касабланке, – по всему Марокко. Французы чувствовали, что их время выходит, а расставаться со всем этим очень не хотелось.

– А что там с историей?

– Которой?

– Ну, с пенисом.

– Ах, да!.. Ужасная история. – Прикрыв ладонью глаза, Бенито прыснул. – В городе начались беспорядки, число убитых росло. Мы смотрели на все это с ужасом, понимая, что от блеска и великолепия может ничего не остаться. Однажды какие-то студенты ужинали в местечке здесь неподалеку – в дешевой забегаловке. Кажется, они заказали гуляш. Все уже съели порядочно, когда один из парней разглядел в куске мяса на своей тарелке человеческий пенис.

– Ох, ничего себе!

– Да уж, история. Полиция провела на кухне обыск.

– И что нашли?

– Кастрюли, доверху наполненные человечиной.

Днем сеньор Бенито сел на поезд до Танжера, я же отправился за тушью. Через дорогу от сапожной мастерской я обнаружил старомодную лавку канцелярских товаров, в которой нашлись запасы этой самой туши – я пользуюсь ею уже двадцать лет. По счастью, хозяин лавки – пье-нуар, алжирец французского происхождения, разделял мое мнение: очень важно писать хорошими чернилами. Он сказал: заправлять перьевую ручку низкопробными чернилами все равно что пить низкосортное вино – подобное кощунство должно караться по всей строгости.

Выйдя из лавки с пузырьком чернил, я увидел Нуреддина – он стоял возле входа в мастерскую, нахлобучив шерстяную шапочку до самых бровей.

Я перевел взгляд туда, куда смотрел Нуреддин – на дерево: его ветви оголились, маленькой птички и след простыл.

Перейдя дорогу, я приветствовал сапожника. И после долгих обменов любезностями спросил о птице.

Сапожник глянул в небо.

– Улетела, – печально сказал он.

– Когда?

– С неделю назад.

Я выразил сочувствие.

– Впрочем, не мне судить, что хорошо, что плохо, – сказал он.

Я рассказал сапожнику об аисте.

Сапожник заметно повеселел, даже шапку сдернул.

– Да вы счастливый человек, месье Тахир!

И тут я вспомнил, что сапожник обещал рассказать мне свою любимую сказку из «Тысячи и одной ночи». Я напомнил ему.

– «Альф Лайла ва Лайла», – произнес он, еще более просветлев лицом.

– Вы сейчас свободны?

Нуреддин распахнул дверь, увлекая меня внутрь.

– Пускай птичка – мой маленький друг – улетела, – сказал он, – ваш визит для меня словно хор птиц!

Он ушел в соседнюю комнатушку и притащил старый, весь в обрезках резины стул, приглашая меня сесть.

– «Маруф-башмачник», – объявил он. – Послушаете, и все трудности уйдут, печали как рукой снимет. На вас снизойдут спокойствие и безмятежность летнего дня. Ну, а мне рассказать только в радость.

Старик спросил, удобно ли мне на стуле. Я кивнул.

Он пролез под стойкой и запер входную дверь, дважды повернув ключ.

Я закрыл глаза и приготовился слушать.

– Жил некогда в городе Каире башмачник, звали его Маруф. Он был хорошим человеком, богобоязненным и честным. Жену его, старуху, звали Фатима. Она дурно с ним обращалась, ни во что не ставила. С утра до вечера знай брюзжала, бранила мужа за то, что он всего-навсего башмачник.

– Маруф не мог дольше сносить оскорбления; однажды утром он убежал из дому в горы. Ему стало так горько, что он взмолился, прося у высших сил защиты от жены, этой ужасной женщины. Устав от стенаний, он повалился на землю.

– Внезапно перед Маруфом возникло огромное существо. Мы называем их «существа из огня».

– В смысле, джинн?

– Да, джинн, – сказал сапожник. – Увидев плачущего Маруфа, он громогласно объявил: «Я – Абдул Макан, хранитель этой местности. Слушаю и повинуюсь». Услышав почтительное обращение джинна, Маруф вскочил. Он рассказал джинну, какая у него ненормальная жена. Джинн посадил Маруфа на спину, и они взмыли в небо.

– Пролетев немало, они спустились к великолепному городу. Маруф даже не догадывался, что это за город – дальше родного Каира он и не бывал. Едва ноги Маруфа коснулись земли, джинн испарился. Оглядевшись, Маруф понял, что джинн забросил его очень далеко – повсюду одни китайские лица.

– С виду башмачник сильно отличался от местного населения, и вскоре его окружила толпа зевак. Они швыряли в Маруфа камни и всячески издевались над ним. Он лежал на земле, рыдая. Тут к нему приблизился господин в дорогих одеждах. Он пристыдил толпу за то, что те отнеслись к чужестранцу без должного уважения, и представился Маруфу как Али, сын Али. Али вызвался помочь Маруфу в его жалком положении.

– «Город называется Ихтияр, – сказал он. – Если ты богат, тебя будут уважать, если же беден, руки не подадут. Тяжко выбраться из бедности. Однако мне удалось сколотить состояние – у каждого купца на рынке я занял немного денег, вложил всю сумму в дело и как только получил прибыль, вернул долги. Я помогу тебе».

– Маруф возблагодарил Всевышнего за то, что тот послал ему Али. И вот уже новый друг разодел его не хуже принца. В таком виде Маруфу ничего не стоило одолжить денег у купцов. Когда же они интересовались, почему он, будучи в таком великолепном платье, не имеет при себе ничего, Маруф отвечал просто: его караван с товаром задерживается в пути.

– Разница между башмачником и Али заключалась в том, что Маруф ничего не смыслил в торговле. Хуже того – он оказался человеком непомерной щедрости. Как только в карманах его завелись деньги, он принялся раздавать их каждому нищему. Время шло, а Маруф все занимал и занимал. И чем больше занимал, тем больше раздавал нуждавшимся. Ростовщики не тревожились: рассказ Маруфа о караване с товаром, а также его необычайная щедрость успокоили их. Они думали: раз он так легко раздает золото беднякам, значит, для него, человека состоятельного, это не деньги.

– Но время шло, и ростовщики начали подумывать, а не провел ли их Маруф. Они собрались и отрядили нескольких купцов к королю, которому все и рассказали. Алчным королем завладела мысль – прибрать богатый караван к своим рукам; он вызвал Маруфа во дворец. Визирь задумал подвергнуть Маруфа испытанию. Решено было поднести в дар Маруфу большой изумруд, равного которому не сыскать в целом свете. Если Маруф оценит изумруд по достоинству, его наградят. Если же нет, отсекут голову.

– Маруф прибыл во дворец. Король принял его и поднес ему в дар невероятных размеров изумруд. Но вместо того, чтобы принять дар, Маруф лишь рукой махнул. «Оставьте его себе, ваше величество, – сказал он, – в моем караване найдутся камни и крупнее». «Уважаемый чужестранец, а далеко ли ваш караван, груженый дорогим товаром?» – поинтересовался король. Маруф-башмачник коснулся своего большого шелкового тюрбана и сказал: «Уже на подходе, ваше величество, со дня на день будет».

– Корыстолюбивый король Ихтияра тут же решил выдать за сказочно богатого чужестранца свою любимую дочь, принцессу Дунью. Визирь пытался отговорить его, но король не слушал. Однако когда Маруфу передали предложение жениться на принцессе, он возразил королю: «Как могу я обеспечить такое сокровище как ваша дочь, пока мой караван не подошел?» Король же к тому времени от жадности совсем голову потерял – он распечатал свою казну и позволил Маруфу взять столько, сколько тот сочтет нужным.

– Такой роскошной свадьбы, длившейся сорок дней и ночей, еще никто не видел. Бедняков одарили так щедро, как им и не мечталось, богатые купались в золоте – так настоял Маруф. Печалясь о тающей казне, визирь стал уговаривать короля испытать Маруфа в последний раз.

– Король согласился. Визирь при этом решил заручиться поддержкой принцессы Дуньи, теперь уже жены башмачника. Когда молодые лежали у себя в спальне, жена спросила Маруфа о караване. Маруф не мог солгать красавице жене и рассказал правду. «Нет никакого каравана с сокровищами», -признался он. Принцесса, успевшая полюбить Маруфа за его щедрую душу, сказала: «Дорогой мой муж, забирайте этот мешок с золотом и бегите. А как укроетесь в безопасном месте, пришлите весточку – я тут же последую за вами».

– И вот на закате Маруф в одежде простого башмачника тайком выбрался из города. Тем временем король послал за своим зятем. В тронный зал вместо него вошла принцесса. «Отец, – сказала она, – ночью к Маруфу прибыли верховые. Они были в великолепных одеждах». «И что им было нужно, моя дорогая?» «Они сообщили Маруфу, что на его караван напали. Пятьдесят стражников убиты, двести груженых сокровищами верблюдов угнаны». «Какое несчастье!» – воскликнул король. «Вовсе нет, отец, – сказала принцесса. – Маруф даже не нахмурился. Он сказал, что двести верблюдов – лишь ничтожная доля. И поехал навстречу каравану».

– Маруф же скакал день и ночь, удаляясь от Ихтияра. И прискакал к дому крестьянина, тот как раз обрабатывал землю. При виде незнакомца крестьянин приветствовал его и попросил подождать – он принесет чего-нибудь освежающего. В качестве благодарности за гостеприимство башмачник взялся за плуг.

– Быки тащили плуг, а Маруф шел за ними, вспахивая поле от края и до края. Внезапно плуг нашел на камень. Маруф испугался, что лезвие сломалось; он глянул и увидел каменную плиту с железным кольцом посередине. Маруф потянул за кольцо – плита поддалась, открыв подземный ход со ступенями. Он осторожно спустился и попал в просторную пещеру, доверху набитую сокровищами…

В это самое время в дверь постучали. Нуреддин глянул и с досады ругнулся, дважды извинившись.

– Хозяин пришел, – мрачно сказал он. – Надо обсудить с ним кое-какие дела.

Я извинился и сказал, что зайду попозже.

Сапожник отпер дверь. Прощаясь, он пожал мне руку и посмотрел в глаза.

– Обещаете? – спросил он.

– Что?

– Обещаете, что вернетесь?

Иногда понимание приходит со временем. На протяжении всей своей жизни отец вел беседы, и аудитория у него была самая разная: многочисленная публика, несколько слушателей, порой я один. Отец не привык болтать попусту, он всегда говорил по делу. Он не перескакивал с одного на другое, его речь отличалась стройностью, в ней присутствовала логика. Всякий раз я старался слушать внимательно, хотя не всегда понимал.

Когда отца не стало, я заметил, что обрывки его речей всплывают у меня в памяти – я отчетливо слышу, как, высказывая свои мысли, он выделяет те или иные слова, фразы. При его жизни мне казалось невозможным запомнить все, что он говорил – слова в одно ухо входили, в другое выходили. Теперь же разрозненные части складываются в единое целое. С его советами и пожеланиями вышло так же, как и с его поучительными историями – они имеют под собой основу, служат одному делу.

Четче всего в памяти отпечатались наставления. Отец был твердо убежден, что каждый человек с рождения наделен выдающимися способностями. Но большинство по тем или иным причинам так их никогда и не проявляют. Отец считал: нужно прожить так, чтобы способности проявились наиболее полно. Рассказывая поучительные истории, отец подталкивал человека к развитию, направлял по пути достижений.

– Те, кто видит во мне писателя, – говорил он, – ошибаются. Да, я пишу, но мои книги всего лишь орудие, типографская краска, нанесенная особым образом на бумагу. Стоит этим людям прозреть, как они увидят – на самом деле я плету корзины. Я не раз говорил тебе об этом, Тахир-джан. Я собираю лозу у берега, где ее питает свежая речная вода и плодородная земля, а потом плету из нее корзины – им можно найти множество применений. Я умею делать корзины из такого простого материала, потому что меня научил мой отец. А его – мой дед.

– Плети свои корзины, – говорил мне отец, – пусть они будут самой разной формы и цвета. Только не забывай – твои корзины сделаны из того, что доступно всем и каждому. И не вздумай вообразить, будто лоза – твое изобретение. Ты всего-навсего придаешь ей форму, создавая изделия, полезные другим.

Уже вечером, в шесть часов я вернулся в сапожную мастерскую.

Старик чинил грубый ботинок со скрипом зубовным – шило с трудом прокалывало слои китайской резины.

Едва он завидел меня, тут же отбросил ботинок. Радостно хлопнув в ладоши, старик запер дверь мастерской.

– Хвала Аллаху, вы вернулись! – воскликнул он.

Из глубин мастерской снова был извлечен стул, и я снова погрузился в мир сказки.

– Итак, – продолжил сапожник, – Маруф оказался в темной пещере, наполненной золотом и драгоценными каменьями. Он глазам своим не верил – так велики были сокровища. Маруф зачерпывал рубины и сапфиры, пересыпавшиеся через край железных сундуков, смотрел как завороженный на сложенные рядами золотые слитки. Но одна вещица особенно привлекла его внимание – великолепная шкатулка из горного хрусталя. Не больше пенала для ручек и карандашей, – показал Нуреддин руками в воздухе.

– Маруф взял ее, отомкнул замочек из золота – внутри лежало золотое кольцо. Он надел кольцо на палец, и тут же его сбило с ног порывом ветра, ослепило вспышкой молнии.

– Перед ним возвышался огромный джинн с черным лицом и золотой серьгой в ухе; джинн сжимал ятаган. Маруф пригнулся, закрываясь рукой.

Джинн сказал, что сокровища под пахотным полем когда-то принадлежали правителю по имени Шаддад. И он, джинн, выполнял волю правителя до тех пор, пока тот не лишился своих земель.

– Маруф приказал духу перенести сокровища на поверхность. Что и было исполнено в мгновение ока. Затем джинн сотворил из множества духов верблюдов и статных жеребцов. Еще мгновение, и караван с сокровищами был готов к отправке.

– Когда крестьянин вернулся на поле, Маруф одарил его драгоценностями. Тот решил, что перед ним богатый купец, путешествующий инкогнито. Маруф приказал джину перенести караван с сокровищами в город Ихтияр. Целый день и целую ночь караван проходил через главные ворота – так он был велик.

– Как только король заметил с балкона дворца извивавшийся гигантской змеей караван, он запрыгал от радости. Его дочь, принцесса Дунья, растерялась, однако подумала, что муж таким образом испытывал ее верность.

– Когда караван наконец прибыл, объявился и сам Маруф. Он расплатился с купцами драгоценными каменьями, раздал обступившим улицы нищим мешки с золотом. Однако визирь, желавший выдать принцессу за собственного сына, хитростью вызнал у башмачника правду. Как только визирю стало известно о волшебном кольце, он выкрал его у Маруфа и призвал джинна. Огненный дух появился, окруженный вспышками молний; визирь приказал ему забросить Маруфа подальше, на край света.

– Однако высшие силы были на стороне башмачника, – сказал Нуреддин, глядя в окно. – Поняв, что случилось, принцесса сама завладела кольцом и призвала джинна. Она велела ему вернуть мужа, а визиря заковать в цепи.

– Не успела она и слово сказать, как Маруф вновь оказался во дворце. Через некоторое время у Дуньи родился сын. А после смерти короля престол перешел к Маруфу.

Старый сапожник стащил шапку и почесал голову. Я поблагодарил его за сказку. Нуреддин уставил палец вверх и сказал:

– Это еще не конец.

– Не конец?

– Конечно, – сказал Нуреддин. – Это же сказка из «Тысячи и одной ночи».

Я неловко заерзал в кресле.

– Но мне уже пора – надо забрать детей, они в гостях.

– Когда рассказываешь сказку, спешить – самое последнее дело, – сурово сказал Нуреддин.

– Тогда я приду завтра.

Прощаясь, мы пожали руки; сапожник церемонно отпер дверь.

– Рассказывать в спешке непростительно, но это еще не самое худое, – сказал сапожник уже в дверях.

– А что хуже?

– Хуже всего – оставить сказку недосказанной.