Лекарство в тебе самом, но ты не видишь его.

Недуг в тебе самом, но ты не замечаешь его.

В бидонвиле появился странствующий зубодер – он облюбовал себе место прямо на солнце. Глядя на этого худого, тщедушного человека, можно было предположить, что в детстве он развлекался, отрывая лапки мухам. Его лицо покрывали красные пятна, шея была тонкой, а зубы – гнилыми. Зубодер расстелил на земле кусок темно-зеленой ткани и разложил на ней ржавый инструмент разной величины и формы.

На тряпке лежали огромные плоскогубцы, кронциркуль, отбойные молоточки со стальными наконечниками, длинный резиновый шланг оранжевого цвета, плевательницы, кровоостанавливающие жгуты и зажимы – разнообразие впечатляло. Рядом высилась горка настоящих человеческих зубов.

Я увидел, как возле зубодера остановилась Зохра – недавно у нее выпал коренной зуб. Что неудивительно, если класть в чай шесть кусков сахара. Зубодер выудил из горки зуб и положил ей на ладонь. После чего отрывисто назвал цену.

– Б’саф! Дорого! – фыркнула Зохра.

Прозвучала другая цифра.

Зохра взвесила зуб на ладони. Зубодер дал ей зеркальце – она вставила зуб на место выпавшего. И зарделась от удовольствия.

– Сафи, ялла! Договорились, идем!

– А где он будет вставлять тебе зуб? – спросил я у Зохры.

– У меня дома.

Я медленно спускался к пляжу, увязая в раскиданных по дюнам водорослях. Мы живем рядом с океаном, но я редко выхожу на берег, разве что с детьми – запустить воздушного змея. Вид с побережья открывается великолепный, но мне все кажется, я не заслужил его. Однако в этот день я шел по песчаному берегу не просто так, а с мыслями о том парне, который мечтает пересечь океан и попасть в Америку.

Неторопливо приближаясь к границе, разделяющей сухой, светлый песок и песок влажный, темный, я размышлял над словами доктора: важно посмотреть на окружающий мир свежим, незамутненным взглядом. Когда доктор высыпал соль, я было возмутился – еще бы, специально за ней ездил! Но его мудрые слова запали мне в душу.

А ведь он прав – порой лучшее лекарство находишь вовсе не в аптеке.

Впервые за время моего отсутствия дома ничего не стряслось. От Рашаны я узнал, что сторожа с увлечением следили за аистом, который принялся вить гнездо на крыше. Они стояли, задрав головы, силясь разглядеть в лучах яркого зимнего солнца большую белую птицу.

Как только я прошел в сад, сторожа тут же подвели меня к своему наблюдательному пункту.

– Аллаху Акбар! – Аллах велик! – произнес Марван. – Это благословение для дома, великое счастье для всех нас.

– Птичье гнездо?

– Это не обыкновенная птица, – вмешался Осман.

– Это же аист! – выкрикнул Медведь.

– Представляете? Аист! И где? Прямо здесь! – не унимался Марван.

– А что такого хорошего в аисте? – спросил я. – Вон, белые цапли сколько гнезд свили, а вы их даже не замечаете.

Сторожа обступили меня, мотая головами.

– Нет, месье Тахир, вы не знаете.

– Чего не знаю?

– Наших традиций.

Через три дня после возвращения из Сахары я почувствовал за собой слежку. Я был в этом уверен. Впервые это произошло на рынке в Хай Хассани – я покупал сетку апельсинов. Я уже расплатился и шел с апельсинами к машине, когда заметил красную бейсболку, нырнувшую за пикап. Тогда я не придал этому значения. Однако в тот же день я снова заметил бейсболку, только в Маарифе – по пути в кофейню «Лугано», где у меня была встреча с Абдельмаликом. На этот раз я резко обернулся и успел заметить, как бейсболка заскочила за угол.

Прошло дня два. Я почти забыл о той бейсболке. И вот я отправился в Хай Хассани в матрасную мастерскую поговорить с Сукайной. Она дала мне порошок, чтобы я посыпал им в углах гостиной. Сказала, это хорошо для дома. Когда я спросил ее, что это такое, она ответила не сразу. Но я настоял на своем.

– Это особенная соль, – сказала она.

– Океаническая?

– Нет, из Сахары.

Выходя от Сукайны, я снова заметил мелькнувшую бейсболку. Лица я не разглядел, но погнался за человеком. Однако через минуту-другую потерял его в переулках жилого квартала Хай Хассани. Я вернулся домой; мысль о том, что кто-то меня выслеживает, не давала мне покоя.

Зайдя в кухню, я застал там широко улыбающуюся Зохру – она была центром всеобщего внимания. Вставленный зуб выглядел неплохо. Я спросил, было ли больно.

Зохра поморщилась:

– Хуже, чем роды.

Осман тоже пришел посмотреть на новый зуб Зохры. Его собственные зубы послужили бы хорошей иллюстрацией к учебнику по стоматологии. Он спросил у Зохры: очень было больно?

– Тебе не вытерпеть, – сказала она.

Осман выпрямился, развернув плечи:

– Вот еще!

– Даже не думай, – ответила Зохра. – Мужчине такое не под силу.

Осман тут же попросил у меня часть зарплаты авансом. Взяв деньги, он пулей выскочил на поиски зубодера.

Дождавшись, когда Осман отойдет подальше, Зохра сказала:

– Марокканские мужчины что тыквы.

– Как это?

– Снаружи крепкие, а внутри сплошная мякоть.

Сторожа очистили живую изгородь от сухих веток, разложив их на крыше – для аиста. Потом взяли корыто, налили в него воду и тоже втащили на крышу. Я спросил: что они затеяли?

– Аист – птица ленивая, – сказал Медведь. – Гнездо вьет неохотно – ведь для этого потрудиться надо.

– Уверен, аист и сам справится.

– Это не он, – поправил меня Марван, – а она. И она собирается снести яйцо.

– Откуда ты знаешь?

Марван потер глаза.

– Знаю и все.

Я спросил: почему аисты считаются добрым знаком?

Медведь рассказал историю.

– Однажды жил судья. Он задушил свою жену, закопал ее, и женился на молодой. В качестве наказания Всевышний превратил его в аиста.

– Где ты слышал эту историю?

– Да все ее знают, – сказал Марван.

Мне стало любопытно, и я пошел в кухню, где Зохра ворковала над Тимуром, сидевшим у нее на руках. Я спросил ее, что она знает об аистах. Оказалось, Зохра никогда не слышала историю про судью-аиста.

– Ох уж эти мужчины! Нет, чтобы делом заняться, так ведь болтают всякую чепуху, – заявила она.

Спустя час я снова вышел в сад – посмотреть, что творится на крыше. И глазам своим не поверил. Аиста на крыше не было. Зато там были Марван и Медведь – они что-то мастерили из веток.

Я окликнул их – они не отозвались. Я крикнул громче.

– Мы помогаем аисту! – громко ответил Марван.

– Зачем?

– Говорю же вам – аисты очень ленивые!

Осман не появлялся уже два дня. По дороге на рынок я решил проведать его. И подойдя к дому, постучал в дверь. Никто не ответил. Я постучал сильнее – из-за двери донеслись стоны.

– Это я, Тахир, – крикнул я.

Дверь медленно, с трудом открыли. Осман выглянул, щурясь на яркий свет. Он осунулся, под глазами темнели круги, губы плотно сжаты.

– У тебя ужасный вид, – сказал я.

Осман прикрыл рот рукой.

– Это все зубодер, – пробормотал он.

– Что, приходил?

– Угу.

– Больно было?

В глазах Османа мелькнул невыразимый ужас. Он задрожал всем телом, ноги едва не подкосились – ему пришлось опереться, чтобы не упасть.

– Да нет, что вы, я и не такое выдерживал, – сказал он.

На рынке мне снова попался на глаза человек в красной бейсболке. На этот раз он стоял напротив меня – у прилавка мясника. Стоял спиной, разговаривая с мясником – тот протягивал ему говяжье копыто. Я подошел и хлопнул незнакомца по плечу. Он обернулся. И тут я замер – это был Камаль.

– Привет, – сказал он как ни в чем не бывало.

Мне еще не доводилось видеть человека, настолько владеющего собой. Я же едва мог говорить.

– Ты… ты что же это, следишь за мной? – наконец нашелся я.

Камаль вернул копыто мяснику. И протянул мне руку.

– Рад встрече, – сказал он.

Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться.

– Я – тоже.

И вот мы уже сидели за столиком у окна в прокуренной кофейне напротив Центрального рынка. Камаль снял бейсболку. Его голова оказалась обритой налысо, и выглядел он лет на пятьдесят. Хотя ему было всего двадцать восемь.

– Что это ты с собой сделал?

Камаль распечатал пачку «Мальборо».

– Да вот, жду, – сказал он.

– Ждешь? Чего?

– Когда подвернется удачный случай.

– А я как чувствовал – мы еще увидимся, – сказал я.

– Ну да, мир тесен.

– Ты как, работу нашел?

Камаль стряхнул пепел с сигареты на пол.

– У меня вся жизнь переменилась, – сказал он.

– Правда?

– Да.

– И что теперь?

– Да вот, уезжаю из Марокко.

– Серьезно?

– Ага.

– Далеко?

– На юг.

– В Сахару?

– В Австралию.

– Но что ты там будешь делать?

Камаль снова стряхнул пепел, закусил нижнюю губу.

– Семью заведу.

Оказалось, что через месяц после нашей последней встречи в кофейне «Наполеон» Камаль познакомился в хостеле возле порта с одной австралийкой. Камаль прямо не сказал, но я понял, что он крутился возле иностранцев в надежде раздобыть пропуск в новую жизнь. Австралийка училась на врача, отец ее заправлял на рынке недвижимости. Девушка путешествовала по стране одна.

– Она любит меня, – сказал Камаль.

– А ты?

Камаль медлил с ответом, он как будто сомневался.

– Конечно, люблю.

Я оставил на столике пару монет, и мы пожали руки на прощание. При этом посмотрев друг другу в глаза. Не знаю, как Камаль, а я помнил наши с ним безумные приключения.

Мы вышли из кофейни. Камаль снова нацепил бейсболку. Потом глянул на часы и перешел улицу.

С тех пор я его больше не видел.

Осман вернулся к работе, щеголяя ослепительной улыбкой. Двое других сторожей поначалу завидовали ему, но вскоре их отвлекли заботы об аистином гнезде. Аист улетел в сторону океана и больше не показывался, несмотря на ожидавшее его готовое гнездо. Марван утверждал: они с Медведем и Хамзой знают об аистах, этих весьма почитаемых в Марокко птицах, немало. А все потому, что они – марокканцы.

Где-то в библиотеке у меня точно была книга о птицах Африки. Я не поленился разыскать ее, открыл на странице, где говорилось об аистах в Марокко, и зачитал отрывок сторожам. Однако не произвел на них никакого впечатления.

– Вот в этом вы все, – язвительно сказал Осман.

– Ты о чем?

– Да у вас, на Западе, всегда так.

– Как?

– Достаточно вам прочитать в книге, и вы уже готовы возомнить себя специалистами.

– Я вовсе не специалист, – сказал я.

– Осман прав, – вмешался Медведь. – Знание, которым обладаем мы, в книгах не найти. Оно передается из поколения в поколение через…

–…притчи, – закончил Марван.

Я вернулся в библиотеку и поставил книгу на место. Сторожа сами того не зная коснулись самого серьезного различия между Востоком и Западом. На Западе учатся посредством чтения, на Востоке же принято передавать знание устно, из поколения в поколение.

Вечером, перед сном я повел Ариану и Тимура в ванную умываться. Пока они плескались, я учил их: никогда не принимайте воду как нечто само собой разумеющееся. И рассказывал о пустыне, о том, каково это – спать под звездным небом и просыпаться от первых лучей солнца на лице.

– Баба, а почему мы живем в Марокко? – вдруг спросила Ариана.

– Здесь все настоящее. И очень древнее, – сказал я.

После ванны я вытер их насухо и отвел в спальню.

Ариана взяла меня за руку:

– Баба, я знаю, что тебя тревожит.

– Что?

– Ты ищешь свою притчу.

Я поцеловал ее в лоб.

Ариана дернула меня за рубашку.

– А я уже знаю свою, – похвастала она. – Это та, где про льва и воду.

Прежде чем выключить свет, я прочитал им притчу под названием «Лев, который увидел себя в воде». Эту поучительную историю я слышал от отца, а он – от своего, ей наверняка уже тысяча лет, если не больше.

– Давным-давно жил лев, звали его Шер. Он жил в джунглях и был самым гордым львом. У него была густая грива, длинные-предлинные клыки и острые, как лезвия бритвы, когти. С утра до вечера он рыскал по джунглям, распугивая зверей, пока они не признали его самым смелым.

– Как-то джунгли накрыла жара, и все животные собрались у источника. Они пили и пили, пока не напились. Лев по имени Шер хорохорился, но в конце концов и у него в пасти пересохло. Он вальяжно подошел к источнику и опустил морду. Но так и не успел попробовать воды – прямо на него уставился страшный лев с разверстой пастью. Шер в страхе отпрыгнул и умчался подальше, в самые джунгли. Остальные звери недоумевали: в чем дело?

– Прошел день-другой, а летний зной не ослабевал. Лев по имени Шер все сильнее и сильнее страдал от жажды, пока уже не мог дольше терпеть. Он снова подошел к источнику и, склонившись, раскрыл пасть. Тут же на него уставился тот самый лев – сердитый, с разинутой пастью. Но лев по имени Шер очень хотел пить. Он пил и пил, пока не напился вволю.

Мораль истории ясна – не стоит бояться того, что непонятно. Когда я закончил читать, Ариана и Тимур уже крепко спали.

Они всегда засыпают, так и не дослушав до конца.

Утром следующего дня аист вернулся. Сторожа сочли это чудом и растолкали меня, еще спящего, чтобы я тоже порадовался.

Птица возилась в гнезде, устраиваясь поудобнее.

– Она довольна, – едва слышно прошептал Осман. – Теперь она останется.

– Интересно, почему аист выбрал нашу крышу, – сказал я.

Марван кашлянул.

– У Дома Калифа есть барака, – сказал он.

Объяснить, что такое барака, непросто. Понятие существует в исламе, но наверняка возникло еще раньше, в доисламские времена – считается, что это божественная благодать, которой может быть наделен человек, животное или неодушевленный предмет. Ее сила так велика, что пронизывает все до единой клетки организма, каждый атом; барака распространяется и на того, кто каким-либо образом связан с осененным благодатью существом или предметом.

В самом начале, когда мы только поселились в Доме Калифа, сторожа верили, будто в доме обитают джинны. Их страх был так велик, что они боялись зайти внутрь. Для них немыслимо было поселиться в доме, не изгнав прежде из него джиннов. И дело не в том, что они боялись за нас – просто месть джиннов могла затронуть и их.

Теперь же, когда джинны изгнаны, сторожа, а вместе с ними и жители по соседству считали, что у дома есть барака. Медведь высказался в том духе, что дом изначально был благодатным местом, иначе едва ли джинны поселились бы в нем. Со временем мы все-таки закончили ремонт – результат радовал глаз, я слушал похвалы гостей и гордился собой. Подновленный дом выглядел как пирог, покрытый глазурью – он обрел красоту внешнюю. Присутствие же бараки затрагивало душу дома, свидетельствуя о его красоте внутренней.

Разговоры об аисте и бараке заставили меня вспомнить о Сукайне. Надписи мелом больше не появлялись, и я решил воспользоваться затишьем – разузнать о святом, которого она упоминала. Я отправил Сукайне записку, и уже на следующий день в дверь нашего дома позвонили.

Подойдя к входной двери, я увидел, что все уже в сборе: трое сторожей, Зохра, Фатима, садовник и кузнец – обычно он возился в дальней части сада с мебелью. Прямо почетный караул. Сукайна пожала мужчинам руки, а с женщинами поцеловалась в щеку. Она вошла в дом, остальные, перешептываясь, следом.

Первым делом я провел ее к так называемому сердцу дома – дворику, где заклинатели принесли в жертву козла.

Сукайна зажгла свечу и поставила ее на пол. Она двигалась очень медленно, проводя пальцами по стене – будто хотела прочувствовать энергетику дома.

Я повел ее к главному дворику, куда можно было выйти из четырех просторных комнат. Эта часть дома была самой старой, когда-то вокруг нее не было никаких пристроек – дом отстоял далеко от города.

Сукайна сняла обувь и дальше пошла босиком. У меня уже сложилось представление о ней как о человеке серьезном. Но как только она вошла в сад, стала еще сосредоточенней. На дальней стене, отделявшей дом от улицы, мы установили мозаичный фонтан. Вид играющего красками фонтана, звук стекающей в бассейн воды, ее прохлада – все это давало ощущение бодрости.

Сукайна подошла к фонтану, зачерпнула из бассейна воду и, закрыв глаза, сказала:

– Какая мощь!

– Что вы имеете в виду?

– Это барака.

– Здесь? Но откуда?

– Святой, – сказала Сукайна. – Я чувствую его.

– Где?

– Здесь в саду, в стенах.

Мы быстро прошли по узкой дорожке в дальний конец сада – к той комнате, где якобы обитали джинны.

Когда Сукайна вошла в комнату – мы сделали из нее комнату для гостей, – ее глаза расширились. Она прикоснулась к стенам и от удивления открыла рот.

– Что вы чувствуете?

– В этой комнате встретились хорошее и плохое, – сказала она.

– Заклинатели трудились здесь не один час, изгоняя джиннов. Они окропили комнату кровью и выгнали джиннов из стен.

– Да-да, – сказала Сукайна. – Я чувствую все это.

– Так джиннов больше нет?

Сукайна кивнула:

– Никаких злых духов здесь больше нет.

Я показал на ступени, ведущие вниз – великую загадку дома. Они обрывались, упираясь в стену.

– Для чего здесь эта лестница?

Сукайна стала спускаться, ведя рукой по стене. Она выглядела до крайности сосредоточенной, вся в напряженном ожидании. Ступив на последнюю ступеньку, Сукайна зажгла еще одну свечу, воздела руки в молитве и немного погодя прикоснулась обеими руками к стенам.

– Куда ведут ступени?

– Я расскажу вам, – ответила Сукайна.

Она поднялась, и мы сели во дворике. За нашими спинами журчал фонтан. Сукайна вытерла глаза и улыбнулась.

– Когда-то на свете жил святой, – сказала она. – Он шел вдоль побережья, держа путь к святилищу на севере. Возле Касабланки его настиг шторм. Волны вздымались как горы, дождь лил с такой силой, что сбивал с ног. Святой промок до нитки и дрожал от холода. Он шел один, с осликом.

– И что же он сделал?

– Стал искать, где бы укрыться. Домов поблизости не было, лишь пустынный берег да волны. Святой, пошатываясь от усталости, побрел от берега вглубь и вскоре увидел дом – вот этот. Он позвал, и хозяин, калиф, распорядился впустить его. Святому дали сухую одежду, накормили и обогрели. Он провел в доме несколько недель.

– Когда это было?

– Очень давно, лет сто, если не больше. Уходя, он коснулся дома рукой. Но не так, как коснулись бы вы или я – его прикосновение обладало силой. Он наделил дом баракой. Вы можете почувствовать ее, она до сих пор здесь.

– А что же с лестницей? Куда она ведет?

Сукайна встала; мы вернулись в комнату.

– Видите, какой здесь высокий потолок?

– Да, метров шесть.

– Где-нибудь еще в доме есть такой?

– Нет.

– Ступени никуда не ведут, – сказала Сукайна.

– Тогда к чему они здесь?

– Это символ.

– Символ чего?

– Нашего мира.

– Как это?

– Внизу – то, что под нами, вверху – то, что над нами.

– Но потолок гораздо выше нижних ступеней.

– Небеса гораздо выше ада, – сказала Сукайна.

– А что между ними – там, где стоим мы?

– Это мир людей.

На следующий день, вечером я услышал звонок в дверь и пошел открыть. Выглянув, я увидел, как по переулку быстро убегает мальчуган. Марван крикнул шутнику, чтобы тот перестал шалить. Я пожелал Марвану доброго вечера. И уже хотел вернуться в дом, как Марван спросил, не поднимая глаз:

– Месье Тахир, можно вас на минуту?

– Да, конечно.

– Можно показать вам кое-что?

– Да, Марван, показывай.

Старый плотник пошарил в кармане. И вытащил длинный гвоздь, гнутый посередине.

– Гвоздь?

– Да, обычный гвоздь.

– Вроде согнут посередине, – заметил я.

– Так и есть.

– Ясно…

Плотник протянул мне гвоздь.

– В пору моей молодости этот гвоздь был новеньким, блестящим, – сказал он. – Я вынул его из коробки в мастерской моего учителя и решил забить в деревяшку. Я был еще неопытным, глупым мальчишкой. Забивая гвоздь, я согнул его. Тогда я вытащил гвоздь плоскогубцами. Как раз подошел муалем,36 искусный плотник Абдул Маджид. Я хотел было спрятать гвоздь, но он заметил и отобрал его у меня.

– «Гвоздь в точности как ты, Марван, – сказал он. – Блестит и с виду хорош, но посередине гнутый. Можно выпрямить его, дать вторую жизнь – употребить на дело. Со временем он докажет свою пользу, но так и останется чуть согнутым посередине – в напоминание о необдуманном поступке.

– Мастер дал мне подзатыльника. «Положи гвоздь в карман, – сказал он, – и всегда носи с собой – пусть служит тебе напоминанием. Как только загордишься сверх меры, сунь руку в карман – нащупаешь согнутый гвоздь».

– И давно ты, Марван, носишь его в кармане?

Старый плотник моргнул, вспоминая.

– С 1966 года, – сказал он.

*

Фатима никогда не говорила о себе. Я видел в этом скромность, помноженную на традицию – не выносить личные дела за пределы семейного круга. Однажды утром в дверь нашего дома позвонила девочка лет десяти. И спросила сестру.

– А кто твоя сестра?

– Фатима.

Фатима прибежала с кухни, и сестры принялись шептаться. Потом обнялись, всплакнули и проскользнули в комнату Фатимы. Младшая сестра оставалась у старшей с неделю. Мы пробовали выманить ее – к чему сидеть взаперти, – но она не шла, будто чего боялась.

И вот, просидев безвылазно неделю, девочка вышла.

Я впервые как следует рассмотрел ее: хрупкая на вид, небольшие, карие с зеленоватым оттенком глаза, длинные, иссиня-черные волосы, изящная шея. На левой щеке виднелся шрам сантиметров десять длиной, на руке – большой синяк.

Мы спросили, что случилось, но Фатима отказывалась говорить.

Я подумал, тут замешана честь семьи. Однако вечером, когда сестра ушла домой, Фатима рассказала все Рашане.

Пять лет назад их отец пришел как-то домой и объявил: он берет вторую жену. Его избранницей оказалась девушка лет восемнадцати, свадьбу назначили через месяц. Торжество состоялось, и молодая жена переехала к мужу – в их небольшой дом. Тогда-то хрупкое равновесие и пошатнулось. Молодая жена спускала на салоны красоты то немногое, что зарабатывал глава семьи. Вместо того, чтобы сделать молодой жене внушение, отец решил поправить финансовые дела за счет замужества старшей дочери – он приискал Фатиме жениха среди своих деловых партнеров. Фатиму познакомили с будущим мужем всего за два дня до свадьбы. После свадьбы для Фатимы началась жизнь замужней женщины. Но прошло всего три недели, и отец с зятем поссорились – Фатиме велено было вернуться домой. Она по-прежнему была замужем, вот только отец запретил ей встречаться с мужем.

– Но ты ведь не послушалась, да? – сказала Рашана.

– Отец поколотил бы меня, как поколотил сестру, – ответила Фатима.

– Надо заявить в полицию.

Глаза Фатимы расширились от ужаса.

– У нас вмешиваться в семейные дела не принято, – пояснила она. – Семья все равно что дом без окон и дверей.

В начале следующей недели раздался звонок, которого я совсем не ждал. На том конце я услышал голос с итальянским акцентом – звонил сеньор Бенито из Танжера, тот самый, который продал мне свое издание «Тысячи и одной ночи».

– Я собираюсь в Касабланку, – сообщил он.

– Буду рад, если остановитесь у нас.

– Очень любезно с вашей стороны.

– Вы по делам?

– О, нет, навестить старинного друга.

На следующий день Марван внес в дом два саквояжа от Луи Вюиттона. Следом появился сеньор Бенито, как всегда, безупречный: в светлом льняном костюме с шелковым платочком в нагрудном кармане пиджака и темно-синем кашемировом пальто.

Бенито поздоровался со мной за руку, легонько сжав кончики пальцев, поблагодарил нас за гостеприимство и присел в углу дивана.

Зохра внесла поднос с чаем, подошла к сеньору Бенито и крепко пожала ему руку.

Он удивленно поднял бровь.

Когда Зохра ушла, Бенито достал из дорожной сумки коробку конфет.

– Для ваших детишек, – сказал он.

Ариана и Тимур, наблюдавшие за всем из игровой наверху, соблазнились конфетами и вышли из своего укрытия.

Ариана держала фигурку, составленную из конструктора «Лего», – нечто разноцветное, странного вида.

Сеньор Бенито отдал детям конфеты. И спросил Ариану: что это у нее?

– Динозавр, – сказала она, – а еще это принцесса.

– Если бы только взрослые умели фантазировать как дети, -сказал Бенито. – Мир был бы совсем иным. Мы добились бы гораздо большего.

Ариана уронила фигурку – детальки рассыпались по полу.

– А теперь это что? – спросил сеньор Бенито.

– Звездное небо, – сказала Ариана.

Итальянец высморкался в платочек бордового цвета.

– В европейских семьях родителям бывает неловко за неуемную фантазию их детей, – сказал он. – Они видят в этом недостаток, который должно исправить – вроде как надеть на плохо видящие глаза очки. И напрочь забывают о том, что воображение дано нам не просто так.

– Мы создали мир, в котором удобно взрослым, – сказал я.

– Если бы можно было вернуться, – сказал Бенито.

– Вернуться к чему?

– К тем временам, когда мы думали как дети… – Он глянул на Тимура – тот сидел на полу, выкладывая из конфет узоры. – Вы только представьте, какие возможности открылись бы перед нами!

Я подлил чаю.

– Детское воображение, – произнес Бенито. – Оно было дано человечеству изначально. И оно в каждом из нас, только дремлет.