Однажды глухой ночью сторож обнаружил в своей спальне Джоху.

– Хозяин, что вы тут делаете?

– Тс-с, – шепнул Джоха. – Жена говорит, будто я хожу по ночам. Вот, хочу проверить.

В спальне Арианы и Тимура есть целая полка книг. Перед сном один из них идет к полке, снимает свою любимую книгу и просит меня почитать. Тимуру нравится книга «Там, где живут чудовища». Он изображает их, топая ногами и скаля зубы. Ариане втайне эта книга тоже нравится. Однажды она шепотом рассказала мне: вообще-то чудовища эти милые, но уж больно страшненькие и любят проказничать. Ариане больше по душе раскраска «Принцесса Барби». Дети помнят все свои книжки наизусть, однако снова и снова просят меня почитать. Они им никогда не надоедают, наоборот, Тимур и Ариана радуются им как старым друзьям.

Помню, я был чуть старше Арианы, когда отец сказал: чем чаще читаешь одну и ту же притчу, тем лучше она откладывается в голове – так бутон со временем раскрывается в прекрасный цветок. Я вижу, как мои дети из раза в раз с увлечением слушают те сказки, которые слушал я, и понимаю – эта потребность в повторении естественна. Со временем привычка слушать сменяется привычкой читать, и мы предпочитаем знакомиться с новым, а не возвращаться к уже известному.

Мы, западные люди, так гордимся своей начитанностью! Каждый год все новые и новые книги заполняют наши полки. Всеобщее образование привело к росту числа публикаций. Чем больше книг в книжных шкафах у нас дома, тем выше наша самооценка, тем умнее мы себя считаем – ведь нам доступно столько информации! Мы упрямо верим: чем больше читаешь, тем умнее становишься.

Отец говорил: западный человек слишком много читает, но слишком мало понимает из прочитанного. Его злило, когда кто-нибудь интересовался, когда выйдет его следующая книга. Отец отвечал: «Я напишу следующую книгу, когда вы поймете те тридцать, что уже написаны». Он видел разительное отличие в восприятии между человеком восточным и западным: человек восточный ценит то, что уже испытано и опробовано. Истории, сказки, притчи, известные уже не одно тысячелетие, ценятся, потому как содержат в себе, пусть и скрытую, мудрость. Человек западный пребывает в вечном поиске нового. Чаще всего оказывается, что новое – хорошо забытое старое, только в другой упаковке. И как результат, словеса ради словес. Отца это ужасно расстраивало.

«Эх, Тахир-джан, – говорил он с горечью, – все в этом мире шиворот-навыворот».

*

Фуад пожаловался: туристы наносят пустыне вред. Но прибыль так велика, что все предпочитают закрывать на это глаза. Любители сэндбординга, ралли, да и обычные туристы, оставляющие после себя мусор, – все это сказывается на окружающей среде.

Утром следующего дня мы вышли из гостиницы и по опустевшим улицам отправились к машине. Я шел нагруженный покрывалами и всякими припасами. Однажды я оказался в пустыне Намиб со сломанной машиной, и с тех пор, собираясь в дорогу, продумываю все до мелочей.

Все туристические магазины были наглухо заперты. Ночная прохлада еще не ушла, задуваемый ветром вездесущий песок приглушал звуки.

Мы шли по главной дороге; Фуад говорил по своему обыкновению отрывистыми фразами.

– А уважения-то никакого, – сказал он.

– Уважения?

– Да. Ни у местных, ни у туристов.

– Почему так?

Фуад задумался, чуть наклонив голову.

– Если из космоса прилетят пришельцы, – сказал он, – и дадут местным деньги, те с радостью возьмут, но уважать не станут.

– Кого?

– Пришельцев.

– А-а-а…

– Может случиться, что и пришельцы отнесутся к местному населению без уважения, – сказал Фуад.

– Значит, виноваты туристы?

И снова Фуад склонил голову, размышляя.

– Нет, месье, – ответил он. – Их я не виню.

– Тогда кого же?

Фуад расплылся в улыбке:

– Пришельцев.

*

Машину порядком занесло. Наверняка прошла не одна неделя.

– Когда же вы последний раз ездили на ней?

– Два дня назад.

– Столько песка всего за два дня?!

– Ветер, – сказал Фуад. Он открыл багажник, схватил лопату и принялся за работу. – А знаете, что? – сказал он минут через пять.

– Что?

– Если двое говорят на одном языке, это не значит, что они понимают друг друга.

– Вы имеете в виду туристов и местных?

Фуад кивнул.

– Научись я кошачьему языку, все равно не стал бы думать, как кошка.

Мне же подумалось, что раннее утро не самое лучшее время для философских бесед.

– Сто лет назад мы друг о друге и не знали, – сказал он.

– Из-за расстояний?

– Да. Теперь расстояния не помеха.

– Да уж, на самолете всего ничего.

Фуад коснулся моей руки, его подернутый поволокой глаз уставился прямо на меня.

– Но мы по-прежнему далеки, – сказал он. – Мыслим по-разному.

Машина у Фуада была как раз по мне – вот за что я люблю эту страну. В Европе или Штатах такую давно бы уже списали на свалку – она подпала бы под сотню запрещающих законов. Да что там, за один взгляд в ее сторону вас бы арестовали. Но по мнению гордых жителей Мхамида машина находилась в прекрасном рабочем состоянии. Правда, у нее было оторвано и сломано все, что только можно оторвать и сломать.

Не было ни зеркала заднего вида, ни окон, ни циферблатов на приборной доске, ни настила на полу… Из всех сидений в салоне осталось только одно – водительское. Фуад сказал, что заполучил машину дешево – из-за шумов в двигателе. И спросил, знаю ли я дорогу к соляному озеру. Я покачал головой.

– Тогда я отвезу вас.

И мы отправились в путь.

Я кое-как устроился на месте отсутствовавшего пассажирского сидения – сел прямо на пол, обхватив колени. Фуад в длинной синей рубахе сел в кресло водителя и крепко сжал руль. Двигатель дребезжал невероятно, хуже были только выхлопы, шлейфом тянувшиеся за машиной.

Было немного не по себе пускаться в плавание по океану песка, особенно, в Сахаре, самой широкой пустыне на земле, простирающейся от долины Нила до Атлантики. Большинству из нас – пусть мы об этом и не задумывались – все же привычнее видеть в лобовое стекло асфальтированную поверхность. Ехать по песку все равно что ехать по снежной целине. Нет никакой уверенности в правильном направлении, да и все время боишься увязнуть.

Поначалу мы ехали по сбхелю – засушливой полосе. Фуад показал на колеи, оставленные многочисленными сёрферами.

– Здесь – дорога к дюнам, – сказал он с досадой. – Эти колеи уже не исчезнут, так и останутся.

Я спросил Фуада о верблюдах: их почти не видно.

– Местному населению теперь невыгодно их разводить, -сказал он.

– Почему?

– У верблюдов нет педали сцепления.

Через час мы оказались посреди бескрайних песков – действительно, песчаное море. Я дороги не различал, но Фуад ориентировался куда лучше. Он сказал, что чувствует высохшее соляное озеро.

– Так ведь до него еще ехать и ехать.

– Неделю назад прошел дождь.

– И что?

– Воздух солоноватый.

– И на что похож запах?

– Как будто рядом океан.

Прошел еще час, и мы добрались до импровизированной лагерной стоянки, умело огороженной невысоким частоколом из колючего кустарника. Охраняла стоянку собака. Мне показалось, животное страдает от жажды. Услышав шум мотора, собака зашлась лаем и выскочила – ее лапы так и мелькали. Хозяин скомандовал собаке к ноге.

Мы вышли.

Фуад сказал, что в этом месте из земли бьет священный источник.

– Выпейте его воды – вспомните.

– Вспомню? Что?

– Все, что с вами когда-либо случалось.

– И сколько это стоит?

Фуад выпалил несколько слов, обращаясь к хозяину собаки. Тот назвал цифру. Когда он говорил, я невольно обратил внимание на его зубы – большие, ослепительно-белые.

– Тридцать дирхамов.

– Давайте кружку.

В колодец спустили небольшое самодельное ведерко. Прошло немало времени, прежде чем послышался всплеск – ведерко достигло воды.

– А колодец глубокий, – заметил я.

– Да, но воды в нем совсем немного. Мне такие колодцы больше нигде не встречались.

– А сами вы пили из источника?

Фуад кивнул.

– И что, все вспомнили?

– Да, до мельчайших деталей.

Ведерко подняли и передали мне. Вода оказалась с запашком.

– И сколько мне выпить?

– Сколько захотите.

Отпив, я погонял воду во рту. На вкус она была как из сточной канавы – так и тянуло выплюнуть. Но мой спутник действительно считал источник священным, и я не хотел обидеть его.

Фуад наклонился ко мне.

– Ну что, вспомнили?

Я погрузился в прошлое. Вот я сижу со скрещенными ногами на полу, играю – передо мной игрушечный гараж и машинка, я издаю звук тарахтящего мотора. Сколько мне? Три, четыре? Потом я бегу по лесу, в кулаках у меня зажаты каштаны с колючей скорлупой. Дальше я вижу себя в розарии – я катаюсь на красном велосипеде по дорожкам между клумб.

– Я вспомнил детство, – сказал я.

– Выпейте еще, – предложил Фуад.

Вода на вкус была отвратительной, но я сделал усилие – глотнул еще. Закрыл глаза и снова задумался.

Я в Сахаре. Мать вяжет, сестры резвятся на песке, играя в чехарду. Я огляделся. Отец сидит в сторонке – похоже, ему грустно. Я подошел. Он зачерпнул пригоршню песка и разжал кулак – песок просыпался между пальцев.

«Мы рассказываем притчи – слово за словом, будто корзины плетем, – сказал он. – Ну да, так и есть. Мой отец занимался плетением, дед… Гордись, Тахир-джан, корзинами, которые плетешь».

Фуад заявил: вода определенно подействовала.

– Вряд ли дело в воде, – возразил я.

– В ней, она всегда помогает.

– Но воспоминания из детства и без того были со мной.

Мы покинули стоянку со священным источником и злой собакой – дальше бороздить песчаную гладь. На недавний дождь отозвалась растительность: то тут, то там показались ростки, редкие клочки зелени. На единственном цветущем растении висели мясистые круглые коробочки зеленого цвета, размером с апельсин. Я спросил Фуада, съедобные ли они.

– Только прикоснитесь к ним, тут же ослепнете, – сказал он.

Еще через два часа мы добрались до широкого озера. Белая корка простиралась до самого горизонта – насколько видел глаз. Воды в озере не было, хотя в центре оно казалось темнее – наверняка из-за недавно прошедшего дождя.

– Приехали, – сказал Фуад.

– Соль! Та самая!

Меня переполняли эмоции. Я выскочил из машины, упал на колени и зачерпнул пригоршню кристалликов. В кармане у меня были припасены пакетики. Я вытащил их и каждый заполнил солью до половины.

– Ну что, возвращаемся? – спросил Фуад.

Мы посмотрели друг на друга, я бросил взгляд на пустыню… От горизонта до горизонта сплошные пески. И ни души. Но ведь глупо ехать от самой Касабланки ради пяти минут. Выходит, я ничем не отличаюсь от тех самых туристов, которых презираю? Которые едут к индийскому Тадж-Махалу, Эйфелевой башне, Биг-Бену, чтобы щелкнуть фотоаппаратом и тут же прыгнуть обратно в автобус?

– Соль вы набрали, – сказал Фуад. – Так что можете возвращаться в Касабланку.

– Я бы все же заночевал в пустыне, – сказал я.

Мы отъехали подальше, к островерхой песчаной дюне, с подветренной стороны которой росла группа шипастых деревьев. День был в самом разгаре, солнце палило немилосердно. Я сказал, что не представляю, как местные обходятся без солнцезащитных очков.

В ответ Фуад только рассмеялся.

– Да, вам, западным людям, нужно гораздо больше, чем нам, – сказал он.

– Но ведь с очками гораздо удобнее, разве нет?

– Удобнее… Это все из вашего мира, – сказал Фуад.

Еще до темноты он собрал кучу хвороста. После чего присоединился ко мне, сидевшему в тени дерева. Я поинтересовался, чем туареги занимаются в свободное время. Фуад долго молчал.

– Вслушиваемся, – наконец ответил он.

– В тишину?

– Тишины никогда не бывает.

– Но как вы можете жить без книг, телевизора, компьютера?

Фуад усмехнулся:

– Когда становится слишком тихо, мы разговариваем.

– Рассказываете притчи?

– Бывает.

– Расскажете?

– А вы их любите?

– Скажем так, собираю.

Фуад откинулся, тень от узловатой ветки легла ему на лицо.

– Расскажу-ка я вам о Хатим-Тае, – сказал он.

Я закрыл глаза, отдаваясь во власть воображению.

– Давным-давно в Аравии, – начал Фуад, – жил мудрый, могущественный правитель. Его звали Хатим-Тай, и все подданные – мужчины, женщины, дети – уважали своего правителя. В его конюшнях стояли прекрасные жеребцы, в его палатах были расстелены мягчайшие ковры. Имя Хатим-Тая прославляли в каждом доме, о его щедрости рассказывали в каждой чайхане. Подданные жили в довольстве и гордились своим правителем.

– Стоило только жителям завидеть на улицах кортеж, они почтительно склонялись. Если у кого из подданных возникала какая нужда, он мог обратиться к правителю, и великий монарх всегда удовлетворял просьбу.

– Весть о щедрости Хатим-Тая разошлась по свету, прослышал о ней и Джалил, правитель соседней страны. Истории о щедром Хатим-Тае не давали ему покоя, и он отправил ко двору соседа гонца во всем черном. Гонец вручил Хатим-Таю послание. Оно гласило: «Хатим-Тай! Я повелеваю землями гораздо обширнее твоих, моя армия сильнее, а казна богаче. Я пойду на тебя войной и убью всех твоих подданных, до последнего мужчины, женщины, ребенка, если ты не сдашься».

– Хатим-Тай собрал советников. «Мы пойдем войной на коварного Джалила, – сказал главный визирь, – каждый воин готов сложить за вас голову». Правитель слышал слова визиря. И поднял руку, призывая к вниманию. «Выслушайте меня, придворные, – сказал он. – Джалил требует меня одного. Я не могу ввергнуть свой народ в пучину войны. Посему пусть Джалил забирает мои земли».

– Хатим-Тай завязал в узел несколько фиников и орехов и отправился в горы, решив стать дервишем. На следующий день в земли Хатим-Тая вступили завоеватели, во главе которых ехал Джалил.

– Новый правитель стал жить во дворце прежнего. Он объявил награду тому, кто приведет к нему Хатим-Тая, живым или мертвым. «Как можете вы доверять правителю, который бежал вместо того, чтобы сражаться, как подобает мужчине?» – возвещал Джалил с дворцовой стены.

– Хатим-Тай носил обычные одежды и вел в горах жизнь отшельника, питаясь лесными ягодами и медом диких пчел. Среди его подданных не нашлось ни одного, кто согласился бы выдать Хатим-Тая тайной страже Джалила – так уважали они своего правителя.

– Шли месяцы, а о Хатим-Тае по-прежнему не было никаких вестей. Однажды Джалил задумал устроить пир. Во время пира он объявил об удвоении награды, полагавшейся за поимку Хатим-Тая. Джалил поднялся из-за стола и оскорбил Хатим-Тая, заявив: этот щедрый правитель не стал сражаться, а предпочел удрать. Едва он так сказал, маленький мальчик вскочил и крикнул: «Злой Джалил, наш хороший Хатим-Тай решил укрыться в горах, чтобы не пролилась ни единая капля крови». Джалил в бессилии сел. Даже теперь, став отшельником, Хатим-Тай по-прежнему вызывал у народа сочувствие.

– Джалил снова удвоил награду, заявив, что любого, кто приведет ему Хатим-Тая, он озолотит. В то же время он повысил налоги, всех юношей угнал на службу в свою армию, а многих девушек забрал в свой гарем.

– Хатим-Тай собирал возле своей пещеры ягоды и увидел старика со старухой – они пришли за хворостом. Старик сказал старухе: «Эх, как было бы хорошо, правь нами по-прежнему Хатим-Тай, а то при Джалиле живется туго. Непосильные налоги, высокие цены на рынке… Мы едва сводим концы с концами». «Если бы мы узнали, где скрывается Хатим-Тай, -сказала старуха, – мы бы жили в роскоши».

– И тут Хатим-Тай предстал перед ними, открывшись, кто он такой. «Я – ваш правитель, – сказал он. – Отведите меня к Джалилу, и он вас наградит». Старик со старухой пали перед ним на колени: «Прости мою старуху, великий Хатим-Тай, -запричитал старик. – Прости неразумную».

– Как раз в ту пору проезжала стража Джалила – она и арестовала всех троих. Они предстали перед Джалилом в кандалах. «Кто такие эти крестьяне?» – вскричал Джалил. – «Ваше высочество, – обратился старик, – дозвольте сказать. Я – дровосек, вместе с женой мы собирали в лесу хворост. Увидев нашу бедность, правитель Хатим-Тай сжалился над нами и открылся».

– Хатим-Тай стоял прямо, насколько позволяли кандалы. «Так и есть, – подтвердил он. – Эти пожилые люди нашли меня. Я прошу тебя наградить их, как ты и обещал».

– Джалил поразился такому великодушию. Он повелел расковать Хатим-Тая. Опустившись перед ним на колени, Джалил вернул правителю его трон и поклялся защищать его страну до конца дней своих.

Закончив, Фуад ссутулился. Он смотрел на пламя костра, не отрываясь. Темнело. На небе замерцала первая звезда, глядя сверху вниз словно всевидящее око. Где-то вдалеке залаяла дикая собака. Я лежал в темноте на покрывале, размышляя о притче. И вдруг отчетливо представил себе, как возникли сказки «Тысячи и одной ночи». Когда я слушал Фуада, я представлял себе историю, глядя на пламя костра – точно так же будило оно воображение племен, кочевавших по пустыне многие века назад.

Фуад приложил правую руку к сердцу.

– Мне очень нравится история о Хатим-Тае, – сказал он. – Иногда ночь застигает меня в пустыне; тогда я греюсь у костра и рассказываю эту историю самому себе. И с каждым разом мне становится все покойнее.

Он взял из пакетика щепотку собранной мною соли и бросил на землю, дабы джинны не потревожили наш сон.

– Каждый раз в конце я думаю: каким же хорошим человеком был этот Хатим-Тай!

– Интересно, эта история случилась в самом деле?

– А как же!

– Почему вы так думаете?

– Потому что это правда.

Через четыре дня я уже был дома, в сумасшедшей Касабланке.

Густой зимний туман вперемешку со смогом опустился на город. Движение на дорогах встало. На каждом перекрестке происходили аварии, разгневанные автомобилисты выясняли отношения, потрясая кулаками. Наше такси умудрялось маневрировать между застрявшими машинами. Я ехал домой и испытывал гордость за себя: Касабланка в мое отсутствие ничуть не изменилась, а вот я – еще как! Я видел океан финиковых пальм, оазисы, пыльные берберские деревушки, ночь под звездным небом Сахары…

Дома дети обступили меня, наперебой спрашивая, что я им привез. Пошарив в кармане, я выудил пучок желтых волокон. И протянул Ариане. Она спросила: правда, это локон принцессы?

– Конечно, – сказал я. – А еще это веревка для муравьев и волокна кактуса, растущего в самой большой пустыне.

Тимур шагнул вперед:

– А мне?

Я снова полез в карман и вытащил кое-что продолговатое и гладкое, черного цвета, с серой полоской – голыш.

– Я привез тебе это, – сказал я, целуя Тимура в щеку.

– А что это, баба?

– Что пожелаешь.

В тот же день, субботним вечером, я позвонил доктору Мехди, не в силах дожидаться следующей пятницы, когда мы обычно и встречались.

– Вы привезли соль?

– Да!

– Приходите, я вас жду, – сказал он. И продиктовал свой адрес.

Доктор жил в построенной еще до войны вилле квадратной планировки на тихой улочке с видом на заброшенные фабрики. Извинившись за беспорядок, он провел меня в гостиную. Гостиная походила на музей: аккуратные стопки книг и французских журналов, деревянные шкатулки, бумаги, свернутые рулонами карты, безделушки, сувениры, лампы… Стены были увешаны картинами. Большие полотна представляли собой абстракции яркими мазками, другие, поменьше, были выполнены в традиционной манере.

– Сколько у вас предметов искусства! – сказал я.

– Где?

– По стенам.

Доктор Мехди предложил мне сесть в кресло.

– Я их не замечаю.

– Как так?

– Свыкся – они стали частью меня.

Снова извинившись за беспорядок, он взял газету и бросил ее на стол, накрыв грязную тарелку.

– Жена уехала к сестре в Фес, – сказал доктор. – А прислуга сбежала.

– Я привез вам соль.

– Погодите, – сказал доктор. – Прежде расскажите о своем путешествии.

– Оно было замечательным. Я побывал в самой пустыне. Даже заночевал там. Это совсем другой мир!

– А с кем встречались?

– С самими разными людьми.

– И все же?

– В Загоре разговорился с продавцом ковров и его сыном. В Варзазате познакомился с Мустафой – он готовит отличное жаркое из баранины. В Тамгруте беседовал с врачевателем. Останавливался в деревне, где меня угостила хлебом одна семья. Видел американца из Айовы. И Фуада, из местных.

Доктор удовлетворенно потирал руки:

– Великолепно!

– Послушайте, я же привез соль…

– Погодите, расскажите лучше, чему научились.

– Ну, э-э… разному.

– Например?

– Я слышал притчи: о Джумаре и его прекрасном жеребце, о щедром Хатим-Тае… Узнал о финиках долины Дра, о пустыне, а еще…

– Еще?

– …еще я научился быть один, – сказал я.

Доктор выглядел довольным.

– За какую-то неделю вы столько увидели, со столькими людьми познакомились, – сказал он. – А ведь останься вы в Касабланке, ничего этого не произошло бы.

Доктор встал и подошел к картине, нарисованной в смелой модернистской манере – человек с тремя руками и единственным глазом на лбу.

– Я ее уже не замечаю, – сказал он, – ни ее, ни другие картины, потому что они все время на виду. Сознание не воспринимает их. Картины снова станут для меня видимыми, если их снимут и унесут.

Он повел меня в сад. Повсюду росла подстриженная трава, дорожки освещались небольшими светильниками.

– А теперь давайте сюда соль, – сказал доктор.

Я раскрыл рюкзак и вытащил пластиковый пакет. Доктор развязал узел и запустил пальцы в сероватую пыль. Понюхал, растер между пальцев и кивнул.

– Соляное озеро… В детстве я бывал там, оставался на ночь.

– Столько для свадьбы достаточно?

Доктор вздохнул.

– Никакой свадьбы нет, – признался он.

– Как нет?!

– Я просил об услуге не для себя, а для вас.

– Что-то я не понимаю.

– Подумайте о том, что видели, кого встретили, какие истории услышали, – сказал доктор, высыпая соль на дорожку. – Вы изменились, вы уже не такой, каким были всего неделю назад.