Если сон лучше яви, то и жить не стоит.

Настоящие впечатления от путешествий – это вовсе не достопримечательности, которыми дома хвастаешься перед друзьями. Настоящие впечатления – это минуты одиночества, отрешенности и вечера, проведенные наедине с собой, когда неодолимо хочется оказаться где-нибудь еще. Такие мгновения и есть самое ценное в путешествии. Они вызывают смешанные чувства гордости и стыда, о них, как правило, никому не рассказываешь. Именно такие чувства нахлынули на меня, когда я ехал от Загоры к югу. Мне хотелось оказаться где-нибудь еще или хотя бы отвлечься пустым разговором.

Крестьянин в забитом овцами пикапе подбросил меня до придорожного селения. Селение представляло собой несколько плотно составленных глинобитных берберских домиков – нечто подобное мне часто встречалось в Афганистане. Крестьянин показал на единственный фонарный столб, предложив мне ждать у него.

– Подъедет такси белого цвета, – сказал он.

– А когда?

Едва спросив, я тут же понял, какую глупость сморозил. С пунктуальностью и точным расписанием население долины Дра еще не познакомилось.

– Сегодня. Или завтра, – ответил крестьянин после некоторых раздумий. – Если на то будет воля Аллаха.

Я поблагодарил его и послушно встал под столб ждать такси. Февральское солнце припекало шею, а в хижине по соседству пекли хлеб – устоять было невозможно. В Загоре я так и не перекусил и потому пошел на запах хлеба. Он привел меня к низкому домику с пристроенным курятником и заливисто лающей на крыше собакой. Из дома с криком и смехом выскочил мальчуган, но увидел меня, разревелся и побежал за отцом.

Подошедший мужчина оказался невероятно худым и жилистым, он производил впечатление сжатой пружины – прямо гончая в загоне перед стартом. Я приветствовал его; он ответил тем же и крепко пожал мне руку, глядя в пол.

– Такси, – сказал я, махнув в сторону фонарного столба.

Мужчина повторил слово дважды: сначала с вопросительной интонацией, затем как утверждение. Он снова пожал мне руку, произнося хвалу Всевышнему.

Стремительно развернувшись к входу и просунув голову в дверной проем, мужчина рявкнул что-то жене. И тут же повернулся ко мне, приглашая войти.

Я оказался в прохладном сумраке и успел заметить только мелькнувший подол женщины, скрывшейся в глубине дома. Оно и понятно – постороннему мужчине не то что заговорить с женщинами дома, но и просто увидеть их не подобает. Комната была единственной; из всей обстановки – низкий столик да подушки на полу. В одном углу лежала вышивка, в другом – обернутый в лоскут зеленого шелка Коран.

На подушках спал древний старик. Поначалу я его не заметил – только потом, когда глаза привыкли к полумраку.

Хозяин дома слегка тронул старика, что-то шепнув. Старик очнулся от сна, поискал ощупью очки в проволочной оправе и с трудом нацепил их. Он посмотрел на тощего мужчину, потом – на меня, сел прямо и приветствовал меня по-французски.

– Вот, жду такси, – сказал я.

Старик как будто не совсем понял.

– А куда вы направляетесь?

– В Мхамид, туда, где кончается дорога.

– Далеко… – понимающе кивнул старик.

Воцарилась тишина. В Марокко с появлением гостя все домашние дела откладываются, даже если гость незваный. Я невольно подумал о западных традициях: окажись у нас на пороге незнакомец, да еще из другой страны, мы едва ли пригласили бы его войти.

На Востоке гостя принимают совершенно иначе. Нигде его не окружает больший почет, нежели в Марокко. Гостеприимство – дело чести и соблюдается неукоснительно, ни одна семья не осмелится пренебречь им. Традиция складывалась веками, в ту пору, когда племена кочевали и сражались между собой, и, наконец, стала неотъемлемой частью арабской культуры.

В шестом веке, до зарождения ислама, арабские племена враждовали. И могли бы уничтожить друг друга, если бы на войне не соблюдали кодекс чести. Согласно кодексу, цель войны состояла не в том, чтобы выиграть сражение или уничтожить противника, а в том, чтобы совершить героический поступок, который затем воспевали поэты.

Для арабов той эпохи важнее было не выиграть битву, а сражаться достойно.

Принесли чай – горячий как кипяток и с большим количеством сахара. Затем – хлеб и оливковое масло, после – блюдо со свежими финиками.

Хозяин выставил все угощение передо мной, приглашая к еде. Из блюда с финиками он выбрал самые лучшие и протянул мне целую горсть. Я похвалил их за сладость. Старик показал рукой в сторону двери:

– Мы выращиваем их там.

– Да, я заметил: столько пальм!

Старик поправил очки на переносице.

– Вокруг нас пустыня, но Всевышний дал нам пальмы – ими и живем, – сказал он. – Финики едим, из листьев плетем корзины, стволы подпирают наши дома, а если выдолбить сердцевину, получаются ведра. Чего еще желать?

Тут на пороге появился подросток: пригнувшись, он вошел, поздоровался со всеми и внес новенький радиоприемник.

Старик пригляделся к новинке, из которой зазвучала музыка, сопровождаемая потрескиванием.

– Из Касабланки, – сказал подросток.

Его дед снял очки и потер плохо видящие глаза.

– Да, мир изменился, – угрюмо заключил он.

– Из самой Касабланки, – повторил парень.

– Ерунда какая-то, – сказал старик. – Этот мальчишка не о том думает. Его голова забита мусором, который несется из этой штуковины.

– А о чем, по-вашему, стоит думать? – спросил я.

Старик надолго замолчал. Потом узловатой рукой пригладил волосы.

– О пальмах, – сказал он. – О финиковых пальмах.

Снова разлили чай. Я выпил и что-то сказал в защиту Касабланки.

Старик сердито бросил:

– Громкая музыка да распущенные женщины – вот она, Касабланка.

– Не вся музыка плоха, не все женщины забыли стыд.

Старик посмотрел на меня:

– А вы откуда знаете?

– Я там живу.

Парень поставил приемник и посмотрел на меня уважительно:

– Ух ты, в самой Касабланке?

– Да.

– И как там?

– Великолепно!

Парень подошел ближе.

– Хочу в Касабланку. Хочу увидеть океан.

Его дед полулежал на подушках, закрыв глаза.

Я стал рассказывать про океан:

– Это самое удивительное, что есть на свете. Океан все время разный. Иногда волны яростно бросаются, как дикие звери, иногда вода спокойная, голубая – как стекло. А по ту сторону океана – другой мир.

– Америка, – мечтательно сказал парень.

– Точно.

– Однажды я увижу ее, – сказал он.

Днем такси белого цвета с визгом остановилось у фонарного столба, и меня усадили в машину. Не успел я захлопнуть дверцу, как машина уже сорвалась с места; через некоторое время я оказался в городке под названием Тамгрут. Отряхиваясь от пыли, я случайно коснулся розового шнурка на запястье: это Ариана подумала обо мне. Я дал себе слово, что впредь не буду оставлять детей дома. Ведь мы переехали сюда для того, чтобы дети узнали настоящее Марокко, а не жили в оазисе большого города. Теперь мы будем путешествовать так же, как я в детстве – наши поездки будут осмысленными.

Во второй половине дня я попал в завию, мусульманский культурный комплекс, расположенный рядом с гробницей святого. За пределами Марокко о Тамгруте мало кто знает, однако городок является важной частью культурного наследия королевства. Тысячелетие назад Тамгрут славился как центр учености и служил перевалочным пунктом на пути к Тимбукту.32 В городке существует одна из самых древних библиотек арабского мира, в которой хранятся исламские тексты. Здесь же оказывают бесплатную помощь престарелым и умственно больным.

На ступеньках сидели старики, их лица были изрезаны морщинами. Увидев меня, они тут же ожили, двигаясь на манер роботов: один вытянул руку, другой, пошатываясь, поднялся, третий запел.

Я хотел спросить у них дорогу к библиотеке. Но не успел и рта раскрыть, как четвертый, гораздо моложе остальных троих, отделился от группы и отвел меня в сторону. На нем была черная шерстяная джеллаба с капюшоном на голове – как у монаха. Руки он сунул в рукава, лицо оставалось в тени.

– Мне нужна библиотека.

– Я покажу дорогу, – сказал он.

Мы вышли из тени на солнце, подальше от той троицы; похоже, он был у них за главного. Незнакомец протянул мне лист мятой бумаги.

– Я занимаюсь с больными, – сказал он.

– А чем они больны?

– С головой не в порядке.

Он откинул капюшон, и я разглядел лицо – живое, немного бледное, небритое. На лице выделялись глаза – зеленые, блестящие как оливки, – сразу привлекавшие внимание.

– Я – Илиас, – представился он.

– Вы присматриваете за больными?

– Да.

– Лечите?

– Делаем, что можем.

– Лекарствами?

– Нет, на лекарства нет денег. – Он вытряхнул из сандалии камешек. – Мы с ними разговариваем.

С наступлением сумерек Илиас провел меня по библиотеке. В ней хранилось обширное собрание рукописей, большей частью – комментарии из Корана, а также работы по математике, астрономии, праву и исторические записки. Многие книги – рукописные, в переплетах из кожи антилопы, некоторым – более семисот лет. Находись эта библиотека в западной стране, ее тут же поставили бы на сигнализацию, книги спрятали под стекло, а стену увешали распечатками с правилами поведения. Как раз благодаря отсутствию всего этого в библиотеке приятно было находиться, в ней ощущалось спокойствие.

Илиас пригласил меня в кофейню рядом с завией. Меня поразила его простота, непринужденность манер. Все, кто здоровался с ним, оживали, им будто передавалась его энергия.

– Да вы тут всех знаете, – заметил я.

– Городок маленький. В Тамгруте и муравей не потеряется, – пошутил он.

Я посмеялся его шутке. И спросил о лечении пациентов.

– Мы считаем, что беседы врачуют, – сказал Илиас.

– Вы спрашиваете больных о том, что их беспокоит?

– Конечно. И они рассказывают: о чем думают, что чувствуют… Но необходимо более глубокое воздействие. Мы пытаемся пробудить дремлющий разум.

– Каким образом?

– С помощью шутки.

Илиас рассказал: наиболее действенный способ лечения болезней, с которыми он сталкивается, в том, чтобы воздействовать на ум больного на уровне подсознания, пробуждая его к деятельности.

– Шутка преодолевает все преграды, – сказал он. – И оказывает чудесное действие. Если к нам поступает больной буйный, мы тут же можем снять агрессию.

Сказав, Илиас посмотрел на меня пристально; в его блестящих глазах я увидел отблеск последних лучей заходящего солнца.

Я спросил: доводилось ли ему слышать о Джохе?

– А как же! – воскликнул он. – Истории о Джохе мы рассказываем каждый день.

– И какая ваша любимая?

Илиас на мгновение отвлекся, приветствуя знакомого. Потом отпил чай и начал:

– Среди зимы у Джохи вышли все деньги – не на что было купить дров. И он сел на кровати, завернувшись в старое покрывало. Его мучил голод, но денег не было даже на котелок с супом, который он обыкновенно варил. На улице задувал сильный ветер. «Что ж, – подумал Джоха про себя, – хоть какая-то польза: не будут докучать прожорливые соседи». Джоха размечтался – он представил вкусный, ароматный суп… Тут в дверь постучали. На пороге стоял младший сын соседа. Отец отправил его к Джохе попросить немного супа. «Вот ведь, а! До чего дошли! – вскричал Джоха. – Я лишь подумал, а они уже тут как тут!»

По традиции рассказывают семь историй о Джохе подряд, поэтому я подхватил:

– Джоха пребывал в хорошем расположении духа. Он отправился в чайную и пригласил всех, кто там был, к себе, обещая роскошное угощение. Когда же толпа приглашенных приблизилась к его дому, он вдруг понял: жена поколотит его, если он не предупредит ее о таком количестве гостей заранее. И он побежал вперед – предупредить жену. Когда жена услышала, что вот-вот заявятся полсотни гостей, она дала Джохе затрещину. «В доме шаром покати! – кричала она. – Как ты мог пригласить гостей, не предупредив меня!» Джохе стало неловко, он спрятался в комнате наверху. Немного погодя подошли приглашенные и постучали. Жена Джохи открыла им. «Джоха пригласил нас», – сказали гости. «Но его сейчас нет дома», -ответила жена. «Мы видели: он вошел через главный вход», – сказали гости. Джоха, наблюдавший за всем через окно верхнего этажа, не удержался и крикнул им: «Вот недоумки! А что, я не мог выйти через черный вход?»

К конечной цели я приближался, добираясь на попутках. Меня подвезло еще одно такси, потом – груженый рыбными консервами фургон, далее – бензовоз и запряженная лошадью телега, на которой теснились с десяток ребятишек, возвращавшихся из школы по домам.

В долине Дра я видел целые рощи финиковых пальм. Зрелище невероятное – кто другой расскажи, не поверил бы. Рощи, эти оазисы темной зелени, обступают берега реки Дра на всем ее протяжении. Но у городка Мхамид зеленая река иссякает, уступая место пустыне.

Едва только телега въехала в городок, я тут же почувствовал перемену. Ухабистая дорога, тянувшаяся от самой Касабланки, вдруг оборвалась. Дальше тянулись пески и земли туарегов, где все мужчины носят длинные синие рубахи, а женщины вообще на улице не показываются.

Когда-то, еще ребенком, я был здесь с родителями – мать в свое время прочитала роман «Красавчик Жест»33 и воспылала романтической любовью к этим местам, а отец хотел увидеть, как дорога растворяется в песчаных дюнах. Я как сейчас помню «синих мужчин» – их рубахи до того пропитывались потом, что линяли, окрашивая кожу. Мы, дети, рисовали «синих», а мать скупила полбазара рубах, сшив потом из них стеганые одеяла.

Мы ехали по пустыне, и отец решил рассказать нам притчу – о том, как джинн взял себе в жены смертную. Сама притча в памяти у меня не осталась, запомнились только слова отца в самом конце.

– Эти истории все равно что технические руководства. Вроде карты или чертежа. Я показываю людям, как пользоваться «картами», потому что сами они забыли. Такой способ обучения – с помощью историй – может показаться вам странным, но исстари знания именно так и передавались. Древние умели извлечь из истории урок, разглядеть суть, скрытую как рыба в зимней реке под толщей льда. Но современные люди утратили эту способность. Они слушают притчу, она им нравится, потому что смешит, отвлекает от повседневности. Но они не способны проникнуть вглубь, дальше ледяной корки.

Иногда отец прерывал свой рассказ – он будто вспоминал, что было дальше. На самом деле отец останавливался ради нас, давая нам возможность обдумать услышанное.

– Притчи подобны искусно сработанной шахматной доске, – говорил он. – Все мы знаем правила игры, шахматная партия увлекает, порой требуя от нас наивысшего напряжения ума. Но представьте, будто люди надолго позабыли об этой игре. И вдруг чудесная шахматная доска с резными фигурками нашлась. Все толпятся вокруг нее, восхищаясь искусной отделкой. И даже не догадываются, что такая изысканная вещь создана не только для услаждения взора.

– Так же и с притчами – знание об их истинной ценности оказалось утрачено, – сказал отец. – Когда-то все умели играть, все понимали суть притчи. Но правила забыты. – Отец со значением посмотрел на меня. – И наша задача, Тахир-джан, в том, чтобы снова научить людей.

*

Доктор Мехди попросил отдать письмо его племяннику Ибрагиму, который работает в гостинице «Сафари». После недавней песчаной бури жители Мхамида не торопились разматывать многослойные одежды, в которые они хитроумным образом кутались, защищая себя от всепроникающего ветра. Ветер будто был их стародавним врагом, и они прекрасно изучили все его повадки. По пути мне встретилось несколько аляповатых, рассчитанных на туристов, вывесок с информацией о дешевом жилье, торговые палатки, в которых навязчиво предлагали местные безделушки, и безрадостного вида гостиница «Сафари».

О гостинице я был наслышан. Именно ее главный зал служил местом отдыха французскому Иностранному легиону – солдаты общались с местным населением и напивались до чертиков. В баре стояли все те же стулья – как будто солдаты никуда не делись, просто отошли по малой нужде. У дальнего конца барной стойки я заметил парня из местных, в бандане и национальной рубахе.

– Я ищу Ибрагима.

– Привет, мистер, хотите посмотреть пустыню?

– Вы отлично говорите по-английски.

– Да, когда поездишь тут…

– В смысле, по миру?

– По Марракешу.

– Ясно. Так вы не видели Ибрагима?

– Так вот он я, перед вами.

Я проделал долгий путь и теперь чувствовал себя на месте посланника, который, выполнив поручение, освобождается от груза ответственности. Я вытащил письмо и передал его Ибрагиму. Он закурил и с сигаретой в зубах распечатал конверт.

– Я от доктора Мехди, – сказал я. – Он попросил меня привезти соль – для обряда очищения перед свадьбой.

Ибрагим пробежал строчки арабской вязи, морщась – сигаретный дым попал ему в глаза.

– На машине? – спросил он.

– Нет.

– А как же думаете за солью?

– Пойду пешком.

Ибрагим бросил сигарету в окно.

– До соляного озера километров восемьдесят.

– А взять машину напрокат можно?

Ибрагим снова закурил.

– Это вам к Фуаду, – сказал он.

Один из моих лучших друзей по кенийскому университету родом из Туркана, селения в северной части Кении. У себя на родине он был пастухом. Натаниэль – высокий, жилистый, без двух передних зубов – ему их вырвали еще в детстве, чтобы в случае мышечных спазмов при столбняке можно было кормить через отверстие. Я поступил в университет, когда мне не было и двадцати. Натаниэлю уже тогда перевалило за пятьдесят.

Однажды я спросил его: почему он решил получить высшее образование так поздно?

– Видишь ли, бвана,34 – сказал он с улыбкой, – в моей деревне все пастухи. Никто и не задумывался о высшем образовании.

– Так зачем оно тебе?

– От него зависит наше будущее, – ответил он. – На собрании старейшины решили, что один из нас должен получить высшее образование – чтобы в случае чего отстоять наши права. И вот все сложились, чтобы оплатить учебу. А выбрали меня.

Двадцать лет прошло, а пример Натаниэля прочно засел у меня в голове. Как-то судьба занесла меня в Кению, и у меня выдалось два-три свободных дня. Я пересек линию экватора и оказался в раскаленной пустыне – там, где жил Натаниэль. Я нашел его на склоне холма – он пас овец. Стояла засуха, и вся трава выгорела – овцам приходилось жевать корни.

Натаниэль обнял меня. Он искренне обрадовался мне, несмотря на внезапное появление. Дул горячий ветер, а мы стояли и смотрели друг на друга.

Настоящие друзья иногда могут обходиться без слов. Молчание в обществе друг друга их не смущает. В тот день Натаниэль говорил мало. Он провел меня в свою хижину, угостил домашним пивом из проса и попросил помолиться вместе с ним.

Мы помолились о том, чтобы в будущем было так же спокойно, как и в прошлом.

Я никогда не думал, что встречу на жизненном пути человека, похожего на Натаниэля. Но встретил – в деревушке Мхамид. Фуад, единокровный брат Ибрагима, был человеком спокойного нрава, с огромными ручищами, один глаз у него плохо видел. Разговаривая, он выдавал короткие, отрывистые фразы – будто пулеметные очереди, английскому научился еще тридцать лет назад, в далекой Касабланке. В те времена деревушка Мхамид была глубокой провинцией. Как и в деревне Натаниэля, местное население собрало средства и отправило одного своего соплеменника на учебу.

– Туристы у нас появились совсем недавно, – сказал Фуад.

– И что же их привлекает?

– Как-то по немецкому телевидению показали песчаные дюны.

– Езда на верблюдах?

– Нет, сейчас это мало кого интересует.

– А что же?

– Сэндбординг, – сказал Фуад. И махнул в сторону вереницы обшарпанных туристических магазинов в самом конце дороги. – Приключенческие туры.

– Ох, такие развлечения не по мне, – сказал я.

– И не по мне, – откликнулся Фуад. – Чем больше люди зарабатывают, тем больше им хочется. Похоже на наркотик.

Я спросил: где можно раздобыть машину для езды по дюнам? – Могу одолжить свою, – сказал Фуад.

Я остановился в гостинице «Сафари», но в номере было слишком душно. Я вытащил матрац на крышу, где уже спасался от жары толстый американец – он смочил штаны в холодной воде и обернул ими голову. Его голые руки были в ярких татуировках – мастер восточных единоборств в стойке. Со спины на одной руке было выведено слово ЛЮБОВЬ, на другой – СУДЬБА.

Я бросил матрац на пол и лег на спину. Звезды – миллион кристалликов соли – усеивали черное полотно неба, луна походила на кусочек лимонной кожуры.

Американец – его звали Фокс – заговорил со мной.

– Привет, я из Айовы.

– Привет, – ответил я.

– Доводилось бывать?

– Где?

– В Айове?

– Нет.

– А слыхали вообще о таком?

Я надолго задумался.

– Де-Мойн,35 – сказал я первое, что пришло на ум.

– И все?

– Ага.

Фокс вытащил из нагрудного кармана молескиновую записную книжку на пружине. Открыв ее, он что-то черканул карандашом.

– Что вы пишете?

– Так, для себя… – Он помолчал, затем прочел вслух: «Де-Мойн – отстой».

– Ну, не настолько же все плохо.

– Настолько, – сказал Фокс.

– А что вы делаете здесь, в конце дороги?

– Серфингом занимаюсь.

– Так ведь до воды далеко.

– На песке. Серфингом на песке.

– Ух, ты!

– Тут же Сахара, – сказал Фокс, – самая огромная песочница на земле.

Он спросил у меня, занимаюсь ли я серфингом.

– Нет, я здесь с поручением, – сказал я.

– Типа?

– Приехал за солью для друга.

– Солью?!

– Ну да, солью.

– А что, там, откуда вы приехали, соли нет?

– Есть. Но здешняя соль другая.

– Это чем же?

– Ну, как сказать… Она особенная.

– Чем?

– Ее используют в ритуалах при изгнании джиннов.

Американец даже записную книжку отложил.

– Что, верите в джиннов?

– Ну, не совсем. Не особенно.

– Так вы тащились в такую даль за тем, чего навалом и дома? Из-за чьих-то там предрассудков?

– Э, ну…

– Правда, что ль?

– Ну да, можно и так сказать.