От глупцов, совершающих глупости, вреда больше, нежели от злодеев, совершающих злодеяния.

Путь мне предстоял неблизкий – к Сахаре. За час до выхода Ариана повязала мне на запястье розовый шнурок. И сказала: каждый раз, как я задену шнурок или просто гляну на него, она вспомнит обо мне.

В небольшую дорожную сумку я сложил самое необходимое. Захватил письмо от доктора Мехди. Выйдя из дома, я закрыл за собой дверь. И сел в машину вместе с детьми и женой. Столпившиеся возле крыльца сторожа вытянулись по стойке «смирно» – дворцовая стража, да и только – и помахали мне на прощание. Рашана повела машину вверх по холму к железнодорожной станции «Оазис».

Мы перешли пути и встали на перроне, ожидая поезд на Марракеш. Рашана с Тимуром на руках передвинулась в тень, Ариана стояла между нами.

Вдалеке раздался резкий гудок, и поезд плавно подъехал к платформе, скрежеща сталью колес по рельсам.

Я поцеловал на прощание жену и детей.

– Надолго не задержусь, – сказал я. – Как только выполню поручение, сразу назад.

– Ох, дело не в поручении, – сказала Рашана, обнимая меня.

Я запрыгнул в вагон и, обернувшись, помахал домашним. Поезд тронулся – из Касабланки на юг.

Ничто так не способствует размышлениям, как железная дорога: за время путешествия от Касабланки до Марракеша я о многом подумал. Движение оказывает благотворное влияние на ум – рассматривая мелькающие за окном пейзажи, мы отвлекаемся, а мозг наш тем временем работает.

И вот я глядел в окно: городской пейзаж постепенно сменялся сельским, сельский – выжженной, цвета терракоты пустыней.

В уме один за другим всплывали образы, вспоминались люди, места, запахи, звуки… За одну минуту я столько всего передумал – скорость почище американских горок. Вот из детства: аромат летних цветов у дома, гудение пчел, навевающих дремоту… Через мгновение я уже парю над Амазонкой в двухместной «Сессне». Или зарываюсь с ногами в песок на бразильском пляже… Валяюсь на бетонном полу в пакистанской камере пыток…

Уже больше десяти лет в каждую поездку я беру две книги. Они всегда со мной, в ручной клади. Одна – «Караван сновидений» отца. Другая – «Тропы песен» Брюса Чатвина. Они – мои спутники, они составляют мне компанию в темной ночи. Или в поезде, несущемся на юг.

«Тропы песен» дороги мне комментариями в середине книги. Каждое – восхитительная жемчужина, крупица мудрости, часть великого знания, но и ценное само по себе.

Я достал книгу и как обычно, раскрыв наугад, прочитал строку: речь шла о дервише, носителе суфийской мудрости, который пускается пешком в дальнюю дорогу, чтобы избавиться таким образом от привязанности к миру. Здесь же говорилось, что дервиш поставил себе целью стать «ходячим мертвецом», человеком, чьи ноги твердо стоят на земле, но чей дух воспарил к небесам. Я много раз перечитывал «Тропы песен», привычно пробегая этот отрывок снова и снова. Но до сих пор глубокий смысл ускользал от меня.

Перестукивая колесами, поезд проехал первые километры кирпично-красной пустыни. И тут меня осенило – мне все стало ясно. Сунув книгу обратно в сумку, я поглядел в окно – у подножия невысокого холма стояло стадо тощих верблюдов. Глазом я отметил их, но мыслями был далеко.

Вечером того же дня я уже шел знакомой дорогой через медину Марракеша, разыскивая Мурада. Я собирался пристыдить его за то, что он сбежал с чужой женой. У меня плохо с ориентированием на местности, так что прошло добрых три часа, прежде чем я наткнулся на тупик, в конце которого стоял его дом.

Я встал у подножия лестницы наверх и позвал сказителя. Никто не отозвался. Я вновь выкрикнул его имя. И еще раз. Сверху донеслись приглушенные звуки. Я тихонько поднялся по лестнице.

Мурад лежал, раскинувшись на куче тряпья.

Сначала я подумал, что он пьян – он лежал на спине и как будто в бесчувственном состоянии.

Я холодно поздоровался с ним и спросил о жене Османа.

– Она была несчастна, – сказал он, – так несчастна, что я согласился ей помочь.

– Где она?

Сказитель пожал плечами.

– Как только мы приехали в Марракеш, она пошла своей дорогой, – сказал он. – Отправилась к родственникам в Варзазат.

– Но почему вы так поступили? Не будь Осман убит горем, он бы разыскал вас и убил!

Мурад сильно закашлялся.

– Женщина это цветок, – сказал он. – А для цветка нет ничего печальнее, чем цвести среди равнодушных к его красоте.

В тот же вечер я заглянул и в «Мезон-де-Мекнес» – перекинуться парой слов с хозяином, Омаром бен Мохаммедом.

Я припозднился, но ожидал застать хозяина за чтением у входа в магазин или беседующим с друзьями на улице. Однако к моему удивлению ставни были закрыты. Я постучал, но ответа не последовало. Я решил, что хозяин уже ушел домой. Ко мне подъехал на мопеде владелец соседней лавки и протянул руку.

– Вот, прикрыл магазин, в смысле, закрылся, и уехал, – стараясь перекричать шум работающего мотора, сообщил он.

– Как это? Почему? Куда?

Сосед заглушил мотор – мопед затих.

– Среди торговцев Марракеша существует традиция, – сказал он. – И мы ею гордимся не меньше, чем своей работой. Наш Пророк – мир Ему – и сам занимался торговлей. Но в таком деле время играет особую роль.

– Что же случилось с Омаром и его магазином?

Сосед отпер входную дверь своей лавки.

– Его время вышло, – сказал он.

Наутро я поднялся с рассветом. И решил прогуляться к огромной Джемма аль-Фна. Площадь была пуста – ни души. Ни птицы, ни попрошайки, ни даже сказителя.

Я стоял прямо в центре площади и размышлял об истории, о силе этого места – она была свидетелем и казней, и выступлений сказителей, и трюков циркачей… Даже опустевшая, она обладала громадной силой – меня едва не сбивало с ног.

Я закрыл глаза, заткнул ноздри, зажал уши. Вместо того, чтобы испытать одиночество, я почувствовал общность со всеми, кто когда-либо здесь бывал. Когда же я открыл глаза и пошел дальше, я почувствовал в себе что-то новое – будто душа площади вошла в меня.

На автовокзале я купил билет на первый рейс в Варзазат. Меня охватило предчувствие больших перемен. Теснясь перед входом, в автобус садились целые семьи: с тюками вещей, сумками сухофруктов, пакетами фиников, покрывалами в пластиковых упаковках, связанными бечевкой ведрами… Водитель оторвал уголок моего билета, пожелав мне доброго пути.

Я прошел в конец, сев позади большой плетеной клети с курами. Куры были живыми, но не издавали ни звука – как будто надеялись, что хозяин о них не вспомнит. Напротив меня сидел мужчина с полосатым котенком на коленях. Котенок чуял кур и перебирал когтистыми лапками, пытаясь пробраться к клети.

Автобус выехал из Марракеша и, громыхая, покатил по открытой местности – мы ехали по одной из самых живописных дорог во всей стране. Мужчина с котенком представился школьным учителем и пожаловался на жену.

– Она терпеть не может животных, – сказал он. – Будь ее воля, потравила бы всех: от птицы в небе до лисы в поле.

У учителя на лице было написано: «Со мной шутки плохи!», он смотрел сердито. Форма губ, за которыми открывался частокол кривых зубов, намекала на натуру неистовую.

Учитель гладил котенка – рука его выглядела изящной и совсем не вязалась с лицом.

– Может, она уже сталкивалась с животным, и ничем хорошим это не закончилось? – предположил я.

Учитель прищелкнул языком.

– Она не видит их красоты, – сказал он. При взгляде на котенка суровые черты его лица тут же смягчились. – Может, теперь она подумает иначе.

Автобус подпрыгнул на рытвине – куры всполошились.

– Завтра у жены день рождения, – сказал учитель. – Вот, везу ей в подарок из Марракеша котенка. Купил задорого – в зоомагазине. Целое состояние потратил.

– Вы и вправду надеетесь, что жена, всю жизнь не любившая животных, вдруг переменится?

Мужчина поднес котенка к моему уху.

– Слышите?

Я прислушался.

– Слышите, как мурчит? Не котенок – ангел, – сказал мужчина. – Жена услышит, и ее сердце тут же растает.

Доктор Мехди направил меня к югу от Марракеша – до Варзазата, далее – мимо Загоры до городка Мхамид в конце грунтовой дороги. В городке, говорил доктор, нужно разыскать Ибрагима, его племянника – он и отвезет меня к соли. Я получил точные указания о том, сколько соли взять и как ее упаковать.

В Варзазате я нашел маленькую гостиницу: в номере помещалась одна лишь кровать. Хозяин все время проводил на кухне, у громадного чугунного горшка, готовя тушеную баранину.

Его звали Мустафа. Руки у него были в шрамах от ожогов – он годами стоял у плиты, а его манера говорить ласкала слух: слова лились как сироп – одно перетекало в другое.

Стены гостиницы украшали картины с видами Атласских гор. Я узнал одну – традиционная у берберов ярмарка невест в местечке Имилчил. Единственными постояльцами кроме меня была чета нервных туристов из Швейцарии, путешествовавших с собакой. Я прошел в столовую – стол был один. За ним уже сидели швейцарцы, видно было, что они напряжены. Увидев меня, швейцарцы вскочили и, вежливо извинившись, удалились.

Из кухни выглянул Мустафа и сообщил: тушеная баранина уже готова. Я заказал пиалу. Хозяин принес ее мне, сдувая пар.

– На этот раз вышло особенно острым, – сказал он.

Я попробовал:

– Вкусно!

– Тушеное мясо по-мароккански.

– Но блюдо не характерно для марокканской кухни.

Мустафа лизнул недавний ожог на руке.

– В моем блюде – только самое лучшее, – сказал он, – оно приготовлено строго по рецепту. У мяса нежный вкус, немного слабоват, но приятный. – Мустафа снова лизнул руку. – Таким мне и видится наше Марокко.

Я показал на картину, изображавшую берберскую девушку в традиционных одеждах – черном балахоне в тонкую белую полоску.

– Я сам бербер, из Имилчила, – сказал он. – Из старинного рода.

Доев, я попросил добавки.

Мустафа не стал брать с меня плату за вторую порцию.

– Довольно уже и того, что вы оценили мое блюдо по достоинству, – сказал он.

Уплетая мясо, я рассказал хозяину гостиницы о своем поручении. А еще – о том, что ищу свою притчу.

– Все мы ищем, – сказал он.

– Но как найти?

Мустафа соединил ладони и коснулся ими кончика носа.

– Этого я не скажу. Но кое-чем с вами поделюсь.

– Это чем же?

– Притчей, которую слышал в Имилчиле еще от деда.

Мустафа пододвинул стул, снял с себя фартук и начал:

– В одном далеком островном королевстве все верблюды отличались высоким ростом и горделивым видом, а люди были искусными гончарами и лепили утварь из мягкой глины, которую брали у берега. Король обращался со своими подданными справедливо, в королевстве царило согласие. Всем доставало вкусных фруктов для еды и красивых тканей на одежду.

– Хотя королевство и процветало, от остального мира оно было отрезано морем – остров находился прямо посередине. И если кто испытывал надобность в том, чего не сыскать на острове, снаряжался корабль к большой земле. Однако путешествие по воде таило в себе опасность – корабли часто тонули.

– И в этом самом королевстве жил молодой и красивый парень по имени Джумар. У него был корабль, на котором он возил грузы из далекого королевства. Он бесстрашно бороздил глубокие воды, часто совершая поездки. В одну из поездок он заметил на рынке жеребца. Жеребец был белым как только выпавший снег, с гривой цвета воронова крыла и глазами, горящими как два уголька.

– У Джумара не было ни жены, ни детей, ему не о ком было заботиться, а при себе он имел мешок с золотом, которое заработал, совершая многочисленные, полные опасностей, поездки морем. Джумар спросил хозяина жеребца о цене. Оказалось, жеребец стоил как раз столько, сколько и было у Джумара. Однако хозяин сказал: «Я продам тебе жеребца с одним условием: обещай, что никогда с ним не расстанешься.

– Джумар обещал. Жеребца отвели на корабль, который, преодолевая бурное море, вернулся в родное королевство Джумара.

– Все расхваливали жеребца, а Джумар в нем души не чаял, с каждым днем привязывался все больше. Так прошли годы.

– Однажды зимним утром Джумар вышел в море. И тут огромная волна накрыла его корабль, разбив о скалы.

– Джумар с командой не погибли лишь милостью Всевышнего. Однако, лишившись корабля, Джумар лишился источника дохода и разорился.

– Он мог бы продать жеребца, но его связывало данное обещание. Да и любил он коня всем сердцем, мысль о расставании была для него невыносима.

– Однажды в королевство заехал богатый купец. Он был уважаем на всем Востоке, звали его Шер Али. Гостя на острове, он услышал о Джумаре и том плачевном положении, в котором он оказался. А еще – о прекрасном жеребце и обещании Джумара никогда не продавать его. Однако купец по своему опыту знал: у любой вещи есть цена.

– Он отправил Джумару весточку о том, что, мол, прослышал о его прекрасном коне и желал бы взглянуть на него. Следующим вечером Шер Али посетил Джумара.

– Джумар не мог позволить себе прислугу и встретил гостя лично, приготовив в его честь восхитительное блюдо из сочного мяса с овощами, которые вырастил собственноручно.

– Шер Али наелся до отвала и после чая спросил о коне.

– Джумар от неловкости заерзал на стуле.

– «Уважаемый гость! – сказал он. – Как вы знаете, традиция велит нам устраивать в честь прибывшего пир. И чем почетнее гость, тем великолепнее должно быть угощение. По своей бедности я не мог угостить такого высокого гостя как вы достойно, – Джумар приложил руку к сердцу. – И чтобы не уронить свою честь, мне оставалось только одно – приготовить вам любимого коня».

Дорога вела на юго-восток, в долину Дра. По обе стороны от дороги волновались пальмы – океан изумрудной зелени посреди земли настолько сухой, что даже не верилось, будто на ней может существовать что-то живое. Местный рейсовый автобус следовал своим маршрутом, доставляя торговцев с их фруктами в Варзазат и увозя уже с покупками обратно в Загору.

В детстве, путешествуя по Марокко, мы несколько раз заезжали в Варзазат. Тогда город не превышал размеров деревушки. Однако провидение позаботилось о нем, пусть и необычным способом – о сдержанной красоте края прослышали в далеком Голливуде. С той поры земляные крепости и глинобитные дома Варзазата не раз появлялись в голливудских фильмах: от «Лоуренса Аравийского» до «Гладиатора».

Благодаря деньгам киноиндустрии местное население смогло воплотить в жизнь свои самые несбыточные мечты.

Наполняя тушеным мясом третью пиалу, Мустафа закончил рассказ. И дал мне один-единственный совет:

– Уж не знаю, какая притча ваша. Но вот что скажу: легкие деньги – от лукавого. Все, к чему они ни прикоснутся, становится проклятым. Если хотите чего-то добиться, трудитесь в поте лица. Принимайте подаяние лишь в том случае, если дошли до крайности и вот-вот утонете.

– В воде?

– В море жизни.

Автобус с натужным урчанием объезжал выбоины; я же перенесся в мыслях назад, к тем дням, когда наш «форд» ехал этой же дорогой – на юг. Мать разбирала парчу и халаты – мы только отъехали от сука,31 отец на переднем сидении говорил с садовником за рулем. Он не смолкал ни на минуту, он нуждался в беседах как в воздухе – так он обдумывал идеи, прежде чем доверить их бумаге.

Во время школьных каникул мои приятели разъезжались кто куда – на отдых. Другое дело наша семья. Мы не просто отдыхали, мы отправлялись в экспедиции, имея перед собой четко поставленную цель. В пути отец обращал наше внимание на то, что мы едва ли заметили бы, оставаясь дома. Он говорил – все, даже самое обыденное, может открыться с совершенно неожиданной стороны.

Как-то во время поездки к долине Дра отец вдруг попросил нашего садовника-водителя остановить машину.

– Я быстро – кое-что захвачу, – сказал он, открывая дверцу. Продравшись через заросли кустарника, отец направился в рощу финиковых пальм – к источнику. Мы спросили маму: куда это он?

– Сейчас увидите, – сказала она.

Минут через десять отец вернулся – он что-то сжимал в кулаке.

Подождав, когда все мы повернулись к нему, отец разжал кулак – на ладони лежал гладкий, черный голыш с двумя белыми полосками.

– Что это? – задал вопрос отец.

– Голыш, – сказал я.

– А еще?

Мы помотали головами:

– Ничего. Просто голыш.

Отец вложил камешек мне в руку и велел присмотреться к нему.

– Ну как, что-нибудь видишь?

– Нет.

– Да ты вглядись, – сказал отец. – Посмотри на него иначе, не так, как обычно.

– Баба, так я и смотрю. Правда!

Прошло несколько минут. Садовник вылез из машины размять ноги. Когда он снова сел за руль, мы все еще разглядывали голыш.

Отец взял его, взвешивая в ладони.

– То, что вы видите и называете голышом, на самом деле может быть чем угодно, – сказал он. – Голыш – часть каменной породы, но в то же время он сам по себе обладает целостностью. Речные воды обкатали камень, сгладив со временем. Если он пролежит в реке еще несколько миллионов лет, превратится в песок. Для муравья этот голыш подобен горе, слон же его и не заметит. А мы видим в нем образчик красоты, нам приятно держать его в руке. Но он способен и принести пользу.

– Баба, это же голыш! – сказал я. – Какая в нем польза?

– А вот тут ты, Тахир-джан, ошибаешься, – сказал отец. – Этому маленькому голышу можно найти тысячу применений. Можно положить его в кастрюльку с молоком – молоко не убежит. Можно швырнуть им в злую собаку и отогнать ее. Можно начертить на земле карту. Можно придавить что-нибудь, используя его как папье-маше. А можно, – тихо прибавил отец, – просто хранить на полке и время от времени поглядывать – он будет напоминать об этих прекрасных местах.

*

К вечеру я был в Загоре; в пути у нас трижды прокалывало шины, и еще раз мы остановились возле импровизированного рынка на обочине. В Марокко приемники, цветные телевизоры, мобильные телефоны – эти приметы современного времени – можно встретить уже и в сельской местности. Но по сути жизнь за пределами больших городов остается такой же, как и столетия назад.

Мой сосед вез пять кур со спутанными бечевкой лапами. Он снял клеть с багажной полки, при этом не слишком церемонясь с птицами, и понес из автобуса на обочину. Там и обменял их – вдоль обочины выстроились сооруженные на скорую руку торговые палатки.

Одну птицу он выменял на кувшин с медом, другую – на мешок клементинов, третью – на несколько плодов граната, четвертую – на бутылку оливкового масла, а пятую – на грубо сплетенную корзину из ивовых прутьев, чтобы было куда сложить продукты.

Едва я сошел с автобуса, ко мне тут же подскочил мальчишка лет десяти. В одной руке у него была удочка, в другой – банка с червями; он шел вразвалку.

– Давайте, я вам помогу, – предложил он.

– С чего ты взял, что мне нужна помощь?

Малец потряс банку и заглянул внутрь: шевелятся ли черви?

– Потому что вы – турист, – сказал он. – У туристов полно денег, а ума не хватает. – Он постучал себе по макушке. – В голове у них совсем пусто.

– Кто это тебе сказал?

– Отец.

– А чем занимается твой отец?

– Коврами торгует. Вон там.

– Как его зовут?

– Ашраф.

– А тебя?

Малец снова тряханул банку.

– Сами, – сказал он.

И вот я уже сижу в тесной ковровой лавке, напротив отца Сами. Лавка напоминала бетонную коробку, внутри было душно и до того пыльно, что донимал кашель. На бородатом лице Ашрафа выделялся длинный, крючковатый нос.

Он налил мне чай с мятой.

– Меня прозвали Орлом, – сказал он.

– Не выпускаете покупателя как орел добычу из цепких когтей?

– Нет, все из-за носа, – сказал Ашраф.

Я похвалил его сына, сказав, что мне повезло встретить его на остановке.

Ашраф раздул ноздри:

– Он занимался отловом.

– Рыбы?

Продавец ковров сильно закашлялся, сплевывая мокроту.

– Туристов.

– Ах, да, он рассказывал: котелок у туристов совсем не варит. Мол, пустоголовые.

Ашраф усмехнулся:

– Вы не такой. Вы – человек умный.

Он подлил мне еще чаю.

– Я вот тоже кое-что отлавливаю.

– Да? И что?

– Притчу.

– В таком случае вы пришли по адресу, – ответил Ашраф. – Вот, посмотрите: каждый мой ковер все равно что история, окно в другой мир.

Сами зашелся сильным кашлем и вышел на улицу. Его отец поднялся с колен и снял со стены изысканный ковер с кистями цвета слоновой кости, на котором перемежались полосы красного и белого – такое плетение характерно для местных племен.

– Гляньте на этот, – сказал он, снова опускаясь на колени. – В нем вся история пустыни. Овцы, что дали свою шерсть, выросли на траве, которая в свою очередь выросла на земле – по берегам реки Дра. Краски – из плодов деревьев, искусство плетения – древние знания, бережно хранимые мастерами. – Ашраф снова закашлялся. – У меня что ни ковер, то история.

– Видите ли, я ищу несколько иную историю – у нее должно быть начало, середина и конец.

Продавец ковров закурил сигарету – комнатушка наполнилась дымом.

– И у моих есть начало, середина и конец, – сказал он.

– Вот только не те, что нужны мне.

Ашраф выдохнул дым и снова кашлянул.

– Знаете, две вещи на вид могут сильно отличаться, – сказал он. – У них разная форма, цвет, материал… Но в сущности они одинаковы.