– Скажи, баба, – спросил однажды у Джохи сын, -почему ты чаще слушаешь, чем говоришь?

– Потому что у меня два уха и всего один рот.

Марван видел – хоть я и пожил в стране, так до конца ее и не понял. Этот плотник обладал мудростью человека, склонного к глубоким размышлениям. Когда я рассказал ему о совете Сукайны – думать своим умом, он отломал от куста ветку и начертил на земле круг.

– Представьте, что это – Марокко, – сказал он. – Все точки соединены в круг. Это единое целое, пребывающее в равновесии и гораздо более совершенное, чем вам может показаться на первый взгляд.

Затем он начертил другой круг, однако на этот раз линию не сомкнул.

– А это – Запад, – сказал он. – Выглядит похоже, но не хватает целостности. Однажды концы могут сомкнуться, но пока этого не произошло, западный мир остается несовершенным.

– В чем же разница?

Плотник отбросил прутик – обратно в кусты.

– У нас говорят: «Дурак считает себя мудрецом, мудрец же считает себя дураком».

Покидая наш дом, Бёрт сказал, что из Касабланки отправляется в Марракеш – за сувенирами для друзей. Когда он медленно удалялся, я смотрел ему вслед и чувствовал: он еще вернется, это лишь дело времени.

Прошел день, другой… Как-то холодным утром порывистый ветер хлестал струями дождя по окнам. Ариана и Тимур во весь опор носились по гостиной на велосипедах. Рашана хлопотала на кухне, я дремал в низком мягком кресле с невысокой спинкой.

В дверь позвонили: длинный звонок и несколько коротких.

Я приоткрыл глаз и тут же вскочил: Медведь уже вводил в гостиную золотистый дождевик. Человек под дождевиком вымок до нитки.

– Привет, – услышал я тонкий голос, – как же я по вам соскучился!

Бёрт расстегнул дождевик, сбросив его на пол. Он весь дрожал. Я принес ему полотенце и кое-что из одежды – переодеться.

– Как вам Марракеш?

Калифорниец развязал шнурки на ботинках, стащил носки и вытянул босые белые ноги – поближе к камину.

– Как будто смотришь «Сумеречную зону»,30 – сказал он.

– Понравилось?

Бёрт неотрывно глядел на пламя. Вид у него был несчастный.

– В Калифорнии жизнь обставлена всевозможными удобствами, – сказал он. – Вода из-под крана чистая, в супермаркетах все, что только можно пожелать, бензин дешевый … Все четко, все отлажено. К этому так привыкаешь, что перестаешь замечать.

– Замечать что?

– Что это еще не все.

– Так ведь везде…

Бёрт не дал договорить:

– Нет, вы меня не так поняли. Мы словно живем в пузыре, на островке безопасности. Наш уютный мирок кажется настоящим, но на самом деле это не так. Когда к нам ворвались террористы, мы оказались не готовы.

– Мир меняется, – сказал я.

– Вот бы каждый американец хоть на день оказался в Марракеше, – сказал Бёрт. – Постоял бы посреди огромной площади, увидел, услышал, почувствовал то, что я.

– И что вы почувствовали?

– Что я живой, – сказал он. – Я почувствовал себя живым. То, что я увидел, оказалось настоящим, на все сто процентов. Никакой ерунды, никакой стерильной упаковки, которой мы пользуемся на каждом шагу и к которой так привыкли, что уже не замечаем, а между тем она становится для нас важнее содержимого.

Бёрт подошел к окну и посмотрел на дождь.

Я рассказал ему о шкатулке, о «Сказке о городе дыни», что внутри нее – о вместилище и его содержимом.

Бёрт попросил меня подняться с кресла. И крепко обнял.

– А вы соображаете, – сказал он. – Вам понятны и Восток, и Запад. И здесь, и там вы как у себя дома. Знаете, как бы я вас назвал?

– Как?

– Вы – связующее звено.

На каждый мой вопрос о том, когда же отправляться в путь, доктор Мехди неизменно отвечал – еще не время.

– Еще не время, – сонно повторял он.

– Но я готов хоть сейчас.

– Рано, – отвечал доктор.

– Почему?

– Надо подождать.

– Но чего?

– Подходящих условий.

Ариана укладывалась спать. Я подоткнул ей одеяло, поцеловал в лоб и уже хотел погасить свет, как дочь вдруг заявила: она должна мне кое-что сказать.

– Может, завтра?

Ариана помотала головой.

– Нет, баба, если ты не ответишь, не усну.

– Ну, что там у тебя?

Ариана улеглась на подушке поудобнее.

– Хочу знать про честь, – спросила она.

– А что ты хочешь знать?

– Что это такое?

Когда-то я, лежа на бирюзовом диване, задал этот же вопрос отцу. Я сказал об этом дочери.

– И что он тебе ответил?

– Рассказал притчу.

– Давным-давно жил на свете странствующий дервиш, святой человек. Он шел по бескрайним пескам и оказался в плену у кочевников. Они говорят: «Ты – лазутчик, мы отрубим тебе голову».

– И что дервиш им ответил? – спросила Ариана.

– Он сказал: «Я не лазутчик. И прежде, чем вы лишите меня жизни, хочу попросить вас об услуге. Дайте мне меч – я убью одного из ваших людей. Тогда, убив меня, вы совершите акт возмездия, и ваша честь не пострадает. Пока же она в опасности – вы собираетесь запятнать себя кровью невиновного».

*

Хотя Дом Калифа и окружен со всех сторон трущобами, он находится на краю фешенебельного района Анфа. Место здесь такое дорогое, что застройщики давно уже положили глаз на лачуги. Стоит их снести, как земля принесет баснословные доходы. Вопрос дошел до самых верхов – правительства страны, которое признало: трущобы Касабланки и других городов – рассадник фанатизма. Люди живут в стесненных условиях, им нечего терять, а раз так, они скорее прислушаются к проповедям радикально настроенных исламистов.

Когда бы я ни спросил сторожей о том, что их ждет в будущем, в ответ они лишь пожимали плечами. Всех их объединял страх – страх, что однажды трущобы снесут, а их самих вышвырнут на улицу. За то время, что я живу в Доме Калифа, уже предпринимались попытки стереть бидонвиль с лица земли. Успехом они не увенчались, но, возможно, лишь потому, что не был разработан план по расселению жителей. С тех пор кое-что изменилось – сторожей и их соседей стали соблазнять заманчивыми обещаниями.

– Построят высокую башню, – сказал как-то Марван, широко раскрыв глаза от удивления. – Она поднимется до небес, вся такая красивая, белая…

– И кто там будет жить?

– Мы, – ответил Марван. – Мы все.

– Где же ее построят?

– В Хай Хассани, рядом с матрасной мастерской. В ней будет и вода, горячая и холодная, и электричество, и телевидение, уборные, а еще – огромные окна, через которые весь город как на ладони. – Марван вытер нос. – Настоящий рай.

Однажды февральским днем я шел по старому кварталу Касабланки, выстроенному в стиле ар-деко, и заметил молодого человека – он стоял на углу у Центрального рынка. Парень был чуть выше среднего роста, очень худой, ремень застегнут на последнюю дырку. Перед собой – на перекинутой через шею измочаленной веревке, – он нес лоток. На лотке лежали самодельные карты. Все одинаковые, как на подбор – зеленые в красную крапинку. Я так и не понял, продает он их или предлагает какую услугу. Поэтому решил понаблюдать.

К парню подошли, протянули ему монету и выбрали одну карту. Парень прочитал то, что было написано на карте. После этого тот, кто подошел, чаще всего долго хохотал, не в силах успокоиться.

Меня разобрало любопытство. Я подошел, протянул парню монету и выбрал карту. Парень перевернул карту и перевел коротенький текст на обороте.

«Каждый вечер Джоха тщательно запирал ставни на окнах и развешивал по дому связки чеснока. Как-то сосед спросил его, зачем он это делает. «Чтобы отвадить тигров», – ответил тот. «Какие тигры, Джоха! Они у нас и не водятся», – удивился сосед. «Значит, действует!» – воскликнул довольный Джоха.

Я поблагодарил парня и протянул еще одну монету.

– А это за что? – спросил он, пряча монету в карман.

– За доставленную радость, – сказал я.

Джоха – фольклорный персонаж, известный со средних веков. Он – дурак, но лишь на первый взгляд. Истории о нем рассказывают во многих странах: от Марокко до Китая. В Турции он известен как Ходжа, в Северной Африке – как Джоха, в Афганистане его зовут Мулла Насреддин. Слышали о нем и в Греции, и в России, и на Сицилии, в Албании, даже в Узбекистане. Эти короткие истории, в которых герой демонстрирует находчивость, часто балансируя на грани приличий и общепринятой морали, можно услышать в чайных и гостиницах Феса, Каира, Кабула, Самарканда…

Любой знает пару-тройку историй про Джоху, их рассказывают, чтобы скоротать время, выразить мудрую мысль или просто так, поднять настроение. Суфии видят в Джохе орудие, нечто вроде троянского коня. Шутка усыпляет бдительный разум, и мудрая мысль усваивается на уровне подсознания.

Отец воспитал нас на примере Джохи, которого настолько ценил, что издал четыре сборника историй о нем. Он говаривал: короткая история, у которой есть начало, середина и конец, подобна волшебной палочке – с ее помощью можно совершить невозможное. Почему? Да потому, что так уж устроен ум человека. За всю историю человечества ни в одном обществе не обходилось без историй, сказок, притч. Они звучали задолго до того, как возникла математика или психология, до того, как люди научились читать и писать, даже до того, как человек построил первую глинобитную хижину. Они направляли человеческий ум, уравновешивали его, поддерживали существующий порядок вещей.

С раннего детства отец советовал нам выбрать какую-нибудь из историй о Джохе и поразмыслить над ней.

«Проникнитесь глубинной сутью истории, – говорил отец, -сделайте ее своей».

Маленьким мальчиком я как-то спросил отца: можно ли мне встретиться с Джохой? Отец погрозил мне пальцем.

– Э, нет, парень, не о том думаешь, – мягко упрекнул он меня. – Важнее всего суть притчи, а не тот, кто ее рассказывает и не то, как рассказывает. Понимаешь, Тахир-джан?

Я мало что понял, но все равно кивнул. Отец погладил меня по голове.

– Возьмем коробку, – сказал он. – То, что внутри нее, и есть самое важное, оно – ключ. Коробка же всего-навсего вместилище. Учись находить этот ключ, пользоваться им, и станешь обладателем сокровища.

С годами я понял: в историях о Джохе не только юмор, в них зашифрована мудрость. Я узнал, что в изучении семи историй заключается особый метод обучения. В притчах вещи обыденные наделяются вторым, скрытым смыслом. Если понять этот смысл, можно разгадать загадку и выйти на более высокий уровень развития. Что до суфиев, то они стремятся к самым высотам. Обычный же человек чаще довольствуется одним только юмором, не задумываясь о скрытом смысле, да так и остается на начальном уровне развития.

Однажды дождливым днем отец показал, как нужно рассматривать любую историю о Джохе. Я даже запомнил тон, которым он говорил.

– Соль до того выросла в цене, что Джоха решил заняться торговлей солью, – начал отец. – Он взвалил на своего ослика сумы и отправился на рынок в надежде разбогатеть. В дороге им встретилась река. Пока они переправлялись, соль в воде растворилась. Выйдя на берег и не почувствовав тяжелой ноши, довольный ослик принялся кататься на спине.

– В следующий раз Джоха набил сумы шерстью. Когда они переправлялись через реку, шерсть намокла, и под ее тяжестью ослик едва не утонул. Джоха злорадствовал: «Вот тебе урок! Не думай, что после каждой переправы будет легче».

– Я разъясню тебе смысл, Тахир-джан, только слушай внимательно. «Соль» по-арабски «мильх»; так же звучит и слово «мудрость». Под осликом понимается человек, то есть, ученик. Река – процесс обучения, а Джоха – наставник. Избавляясь от мудрости, человек испытывает большое облегчение. Но оборотная сторона в том, что он теряет возможность достичь процветания. Шерсть символизирует суфийское учение. Во время повторного перехода через реку Джоха снова выступает в качестве наставника, направляющего ученика. На этот раз ноша – духовные ценности – больше, во время перехода через реку ее вес только увеличивается.

Я прожил в Касабланке уже не один год, но до сих пор не слышал ни одной истории о Джохе. И решил, что персонаж потерял былую популярность – наверняка его вытеснили сериалы.

Вернувшись в Дар-Калифа, я спросил Марвана: слышал ли он об этом фольклорном персонаже?

Марван расхохотался.

– Конечно, месье Тахир. Только вы произнесли его имя вслух, мне уже стало смешно.

– И ты знаешь истории о нем?

Вместо ответа Марван начал рассказывать:

– Джоха имел репутацию контрабандиста, он переходил границу чуть ли не каждый день. Пограничный дозор всякий раз обыскивал его ослика, но в тюках с сеном ничего не находил. Иногда они отбирали сено и поджигали. Однако, несмотря ни на что Джоха с каждым разом все богател и богател. Однажды он заработал столько, что бросил заниматься контрабандой. Прошли годы; как-то раз начальник дозора случайно повстречал Джоху. Он спросил у Джохи: «Мы много лет пытались поймать тебя, но так и не смогли. Послушай, братец, что же ты все-таки перевозил через границу?» Джоха с улыбкой ответил: «Ослов. Я перевозил ослов».

На следующей неделе я отправился в кофейню «Мабрук» и у входа увидел Абдула Латифа. Он стоял на страже, с битой в руках. Я спросил, в чем дело.

– Вы, мои постоянные посетители, дороги мне, как семья, -сказал он, при этом хмурясь. – Как дети родные. И я люблю каждого.

– Мы приходим к вам, потому что очень вас ценим, – сказал я. – Но все же что вас беспокоит?

– Здесь была женщина – ох, и посмотрела она на меня!.. – ответил он.

– Нищенка?

Абдул Латиф со свистом взмахнул битой.

– Какая там нищенка. Сехура, колдунья!

– Что же ей было нужно?

Абдул Латиф сердито глянул на противоположную сторону улицы.

– Хотела навести порчу, – сказал он.

– Это еще зачем?

– Ее наняли вон в той кофейне, – сказал Абдул Латиф, показывая через дорогу. – Хотят разорить нас.

За столиком доктор Мехди разговаривал с Хафадом, любителем часовых механизмов. Они обсуждали новинку – наручные часы, завод которых зависел от тепла человеческого тела.

– Они никогда не станут популярными, – с суровым видом возразил Хафад.

– Почему?

– Представь себе… Предположим, ты умрешь.

– И что?

– А то – часы и остановятся.

Я подсел к ним и спросил: они когда-нибудь слышали о Джохе? Доктор хлопнул в ладоши.

– Ха-ха! Легок на помине, – сказал он, похлопав Хафада по спине.

– Так вы слышали о нем?

– А то как же, – сказал Хафад.

– Все знают о Джохе! – заявил доктор.

– Он родом из Мекнеса, – пояснил Хафад.

– Но турки утверждают, что он турок, а узбеки – узбек. И в Афганистане его считают своим, – сказал я.

Доктор Мехди встал и хлопнул в ладоши с такой силой, что все в кофейне, даже муж Зохры, подняли головы. Я с удивлением заметил, как на лице доктора не осталось и тени привычной невозмутимости.

– Знай – все они лгут! – провозгласил он.

Заказав еще чашку черного кофе, я сменил тему разговора:

– Когда мне собираться в Сахару?

Доктор снова стал самим собой.

– В четверг, – невозмутимо сказал он.

С каждым днем писем от читателей приходило все больше и больше. Я гордился сверх всякой меры – еще бы, столько внимания, похвалы! До сих пор о нашем существовании никто не подозревал, а теперь адрес дома печатали в глянцевых журналах на самых разных языках. Несколько особо упорных искателей приключений, вроде Бёрта, все же прорвались ко мне, преодолев лабиринт бидонвиля. Но были и другие – их интересовали не мои книги, а мой отец.

Своей работой по распространению поучительных историй и суфизма отец пробудил интерес у читателей со всех уголков мира. Это были люди разных социальных слоев, разного жизненного опыта, разных профессий. Еще ребенком я перевидал их немало – они шли и шли к отцу.

Большинство оказывались личностями вполне заурядными. Совсем немногие вызывали некоторый интерес. И по пальцам можно было пересчитать настоящих чудаков.

Десять лет назад отец умер от сердечного приступа, и все письма, адресованные на имя отца, издательство стало переправлять мне. За эти годы я ответил сотням его читателей, сообщая в письмах, что Идриса Шаха, моего отца, больше нет в живых. Весть безрадостная, но все же поклонникам отца приятно было получить хоть какой-то ответ.

Однако один читатель, испанец из Андалузии, отказывался верить в смерть моего отца. Каждый месяц он присылал авиапочтой письмо на имя Идриса Шаха, в котором просил того, а порой даже требовал раскрыть свое местонахождение. Первое время я отвечал на письма, думая, что испанец не знает, что произошло. Но со временем поток писем от него только увеличился.

Отец учил – ответом глупцу будет тишина. Я и перестал отвечать.

Как-то утром, в понедельник, я собирался в путешествие по просьбе доктора Мехди. Вдруг вошел Осман и сообщил: ко мне пришли. Я спросил, кто это, но сторож только бестолково размахивал руками, показывая:

– Он высокий… То есть, нет, низкий…

– Пригласи его.

Я дожидался гостя в столовой, которую на время сделал своим рабочим кабинетом.

Прошла минута. Пройдя через весь дом, Осман остановился у входа в столовую и шагнул в сторону, давая гостю пройти.

Я работал за компьютером. Закончив, я поднял голову и увидел над своим столом долговязого и в то же время сутулого мужчину: изможденное лицо, серовато-голубые глаза, волосы с заметной проседью.

Гость возник так неожиданно, что я не сразу понял, кто передо мной.

Я представился.

Гость протянул руку, мозолистую и влажную на ощупь.

– Хосе Гонсалес, – назвался он.

Я прищурился, силясь вспомнить, но тут же в удивлении уставился на него:

– То есть… тот самый Хосе Гонсалес?

Гостю явно было приятно, что его узнали.

Я стоял, не шелохнувшись. Хосе Гонсалес, похоже, боялся, что я вообще укажу ему на дверь.

– Отец умер, – сказал я. – И уже давно.

Гонсалес не дрогнул.

– Я слышал, – сказал он с сильным акцентом.

– Я писал вам об этом.

– Да.

– Но вы мне не поверили.

Гость как будто еще сильнее ссутулился.

– Я ищу Правду, – сказал он.

– Вы уверены, что ищите не Идриса Шаха?

Вместо ответа Гонсалес удостоил меня холодным взглядом.

За год до смерти отца мы с ним сидели в укромном уголке нашего сада. Пили индийский чай, слушали ворковавшую на соседнем дереве парочку лесных голубей. Я в очередной раз наполнил чашки. И когда вставил сито с заваркой на место, отец сказал: «Я серьезно болен. И чувствую, мне уже недолго осталось».

У меня сердце сжалось. Но я промолчал, не найдя что сказать.

«Когда меня не станет, – продолжал отец, – некоторые из тех, кому мы доверяли, предадут нас. Остерегайся их. Те же, кто все время держался в тени, покажут себя истинными друзьями. Но большинство станет допытываться о моем преемнике. Они будут докучать тебе, требуя назвать имя этого человека. Ответь так: все, что им нужно, они найдут в моих книгах. В них весь курс обучения, тот путь, по которому они пойдут, когда я их оставлю».

Он замолчал и сделал глоток из фарфоровой чашки. Я допил свой чай, и мы не спеша пошли к дому. Я хотел было уйти к себе, но отец попросил меня задержаться.

«Однажды, – сказал он, – тебе встретится тот, кто пошел по ложному пути. И пусть сейчас это ни к чему, я все равно скажу – тогда ты будешь знать, как поступить. Итак, если столкнешься с таким человеком, передай ему вот это». И передал мне лист бумаги, дважды свернутый пополам.

А в ноябре отца не стало. Я горевал, но меня утешала мысль о том, что он по прежнему со мной – в историях, сказках, притчах, которые рассказывал мне.

Жизнь шла своим чередом. Родились Ариана, Тимур, мы поселились в Доме Калифа. Прошло девять лет. Лист бумаги я хранил в надежном месте – в коробке с личными документами.

И вот мне встретился Хосе Гонсалес. Я вздохнул. Он же тем временем повторил: «Я ищу Правду».

Попросив гостя подождать, я пошел в кладовку и рылся там до тех пор, пока не нашел коробку с документами. Лист бумаги лежал сложенный так же, как его сложил отец. Прежде, чем вернуться в столовую, я прочитал то, что было написано на листе.

Это была притча:

«Жили-были трое, и все они хотели отведать один плод, хотя никто из них его не видел – плод этот в их стране слыл диковинкой.

И вот все трое отправились на поиски, ничего толком не зная. Случилось так, что каждый примерно в одно и то же время нашел дорогу к дереву, на котором рос плод.

Первый оказался невнимательным. Он добрался до дерева, но поскольку все время думал только о том, как дойти, не узнал сам плод. Его путешествие оказалось напрасным.

Второй был дурак – он все понимал буквально. Когда он увидел, что на дереве все плоды перезрелые, он сказал: «Ну, что ж, плод я видел, но к чему есть гнилье. И думать о нем больше не стану». Он пошел своей дорогой – его путешествие оказалось напрасным.

Третий был мудрым. Он сорвал несколько перезрелых плодов и внимательно рассмотрел их. Припомнив все, что он слышал об этом уже подгнивающем деликатесе, он обнаружил во фрукте косточку.

Он понял, что косточка это семя, и теперь остается лишь посеять семена, ухаживать за всходами и ждать. Ждать урожая.