Спи, но помни о смерти, пробуждайся с мыслью о том, что жизнь коротка.

«Давным-давно правитель некоего города решил, что неплохо будет соорудить триумфальную арку и проехать под ней со всей пышностью и великолепием. Правитель отдал распоряжения о том, как должна выглядеть арка, и строительство началось. Каменщики трудились день и ночь, пока грандиозная арка не была завершена.

Правитель собрал пышную процессию из придворных и королевской гвардии, разодетых в пух и прах. Процессия двинулась с правителем во главе. Но когда правитель вступил под свод великолепной арки, он задел ее короной – корона и слетела.

Разгневанный правитель отдал приказ немедленно повесить бригадира строителей. На главной площади тотчас сколотили виселицу и подвели к ней бригадира. Когда же он взошел на помост, то крикнул: вина-де лежит не на нем, а на тех, кто укладывал камни. Те, в свою очередь, обвинили во всем каменотесов. Правитель призвал каменотесов и потребовал от них объяснений, пригрозив смертной казнью. Каменотесы всю вину возложили на архитектора, чьему плану следовали. Был вызван архитектор. Архитектор ответил перед двором, что он не виноват, потому как придерживался плана, сделанного по приказу правителя.

Правитель уже не знал, кого наказать, и послал за мудрейшим из своих советников, отличавшимся почтенным возрастом. Старцу разъяснили затруднение. Но не успел он высказать решение, как преставился.

Позвали главного судью. Тот постановил: повешению подлежит сама арка. Однако верхняя ее часть, которой коснулась голова правителя, была помилована.

Итак, петлю виселицы опустили до нижней части арки, которую и полагалось казнить вместо всей арки. Палач попытался сунуть арку в петлю, но петля оказалась слишком мала. Судья вызвал вязальщика веревок, однако тот заявил, что вина лежит на самой виселице – она слишком коротка.

Пока правитель пытался разрешить затруднение, толпа зароптала.

– Они жаждут крови, им уже неважно, чья она будет, – испугался правитель. – Надо найти того, кому виселица придется впору.

С каждого в городе – мужчины, женщины, ребенка – были сняты мерки; за обмерами надзирали специально приставленные люди. Сняли мерки даже с правителя. По странному совпадению, именно правитель и был признан наиболее подходящим для повешения. Когда жертву выбрали, толпа успокоилась. Правителя возвели на помост, набросили на шею петлю и вздернули.

По законам города, первому, кто войдет в городские ворота, полагается назвать имя нового правителя.

Придворные поспешили к воротам и принялись ждать. Они ждали-ждали, ждали-ждали… Наконец, вдалеке показался человек, ехавший на осле задом наперед.

Как только осел перевез седока через ворота, первый министр подбежал к незнакомцу и попросил того назвать имя нового правителя.

Незнакомец же оказался дураком, путешествующим на осле, и он произнес только одно слово: «Дыня». Если его о чем-то спрашивали, он всегда отвечал: «Дыня». Очень уж их любил.

Так правителем города была коронована дыня.

События эти произошли очень давно. Тем городом до сих пор правит дыня, а когда приезжие интересуются, почему так, им отвечают: традиция. Так вышло, что в качестве правителя у них дыня, а они, подданные, должны подчиняться ее воле».

День рождения Арианы приближался, и я решил заказать для нее шкатулку, в которую собирался вложить «Сказку о городе дыни».

При следующей встрече с Абдельмаликом в кофейне «Лугано» я спросил, не знает ли он искусного плотника?

Абдельмалик откинулся на стуле и сдвинул солнцезащитные очки на голову.

– А что именно ты хочешь? – спросил он.

Я рассказал ему о «Сказке о городе дыни», о том, что хочу подарить ее дочери в день рождения, вложив в шкатулку.

Абдельмалик сказал, что в Касабланке плотники все сплошь воры.

Для меня это не было новостью. Во время ремонта нашего дома мы перевидали их не один десяток. Если плотник не воровал материалы, он лгал, если не лгал, то мухлевал с оплатой. Однако большинство и воровали, и лгали, и мухлевали одновременно.

Мы посидели в тишине, размышляя о невеселой ситуации с плотниками.

Вдруг Абдельмалик хлопнул в ладоши:

– А направлю-ка я тебя к Реде.

*

Когда я был у Сукайны в последний раз, она сказала: одно время Дар-Калифа был приютом святого. С тех пор ее слова не шли у меня из головы. При других обстоятельствах я бы даже обрадовался, но теперь, когда я уговорил Рашану поселиться с детьми в Касабланке, мне было что терять. Я давно уже избегал разговоров на тему сверхъестественного, делая вид, что мы живем в обычном доме, без всяких там сюрпризов – как и хотелось Рашане.

В поисках ответов я остановился перед матрасной мастерской, думая зайти к Сукайне. Повсюду валялись ярко-желтые подушки – заказ от ресторана. Владелец мастерской сказал, что Сукайны нет – она проводит обряд очищения у кого-то дома.

– В Касабланке хватает зла, – мрачно заключил он.

– Но ведь не все же так плохо?

Мастер вдел нитку в иглу.

– Все, – сказал он. – Иначе с чего к Сукайне идет столько народу?

– Почему же тогда вы не переедете? – спросил я.

Мастер сделал стежок, протаскивая нить через желтую ткань.

– А зачем, когда у нас есть Сукайна, – ответил он.

Атмосфера в Дар-Калифа сильно зависела от погоды. В последних числах декабря пять дней и ночей лил дождь. И не обычная морось, а шквалистый ливень, какой бывает в открытом море. Мы сидели взаперти и отчаянно скучали. Дети подхватили простуду, служанки цапались между собой, сражаясь за место возле кроватки Тимура, сторожа заперлись на конюшнях. Борясь с порывами встречного ветра и потоками дождя, я добрался до их убежища.

Марван, Осман и Медведь расселись вокруг импровизированного стола, играя в карты и потягивая бледный чай с мятой. Увидев меня, они выпрямились, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Мое появление всегда означало работу, а работа для них никогда не бывала в радость, особенно под дождем. Но в этот раз я пришел без всяких заданий, просто проведать Османа – уже несколько дней он не попадался мне на глаза. Осман сидел в углу, сутулясь, уголки его губ были опущены – вид тоскливый. Сверху ему капало на спину – он уже промок, – но Осман не обращал на это никакого внимания, ему было все равно.

Я отозвал Марвана в сторонку. Выйдя из конюшни, мы укрылись от дождя под листьями банана. Я спросил, не слышно ли чего о жене Османа. Марван покачал головой.

– Осману очень плохо, – сказал он.

– Как думаешь, он когда-нибудь оправится от удара?

– Может быть, – сказал Марван. – Правда, не один год пройдет.

– Вдруг жена вернется? – предположил я.

Марван нахмурился:

– Он ее не примет. Никогда.

– Почему?

– Она опозорила его. Для Османа она все равно что мертва.

Отправившись по адресу, данному Абдельмаликом, я отыскал нужный дом – напротив железнодорожной станции «Оазис». По одну сторону дома стоял газетный киоск, по другую – аптека. Дом – здание мебельного магазина – тянулся далеко вглубь двора, походя на дорожку в кегельбане. На магазине не было ни вывески, ни таблички с именем. Сколько раз я проходил мимо него, но даже не замечал. Почти всю мебель мы перевезли морем из Индии и лишь несколько предметов обстановки, сплетенных из тростника, приобрели задешево в лавке возле шоссе на Рабат. В мебельные магазины Касабланки мы даже не заглядывали.

В марокканских домах можно увидеть мебель двух типов. Один тип – мебель повседневного пользования, для семьи. Она отличается незатейливостью, отсутствием каких бы то ни было украшений, но сделана добротно. Другой тип – мебель для гостей. Она гораздо изящнее, с красивой обивкой, позолотой, резными узорами. По законам арабского мира гость весьма уважаем. Хозяева стремятся устроить его так, чтобы он чувствовал себя удобнее, чем дома. И ради этого готовы из кожи вон вылезти.

Как только я переступил порог магазина, понял: тут специализируются на продаже мебели второго типа, для гостей. Изящного вида диваны, изысканные столики, шкафчики с выдвижными ящиками, кресла – все инкрустировано перламутром. У входа стоял большой деревянный сундук – с выпуклой крышкой, весь в затейливой резьбе. Как и все остальное, он являл собой произведение искусства. Но смутило меня то, что в магазине ничего не было в марокканском стиле. Все – дамасское, из Сирии.

Я погладил резное дерево сундука. И склонился – вдохнуть аромат древесины. Оказалось, сундук из кедра. Прижав нос к рельефной стенке сундука, я вдруг услышал голос:

– Нос судит гораздо справедливей, чем глаз.

От неожиданности я резко выпрямился. И увидел рядом мужчину. Он приветствовал меня.

Я шагнул назад, отходя от сундука.

Мужчине было около шестидесяти; квадратная голова сидела на квадратных плечах, взгляд как будто остекленел. Между передними зубами – щербинка, под носом – тоненькая полоска седых, жестких усов, между большим и указательным пальцами правой руки – ярко-желтое пятно от никотина.

– Я к месье Реде, – сказал я.

– К вашим услугам.

Реда закурил и, шаркая поношенными домашними тапочками, повел меня вглубь магазина; мы пришли в небольшое конторское помещение.

По мере того, как мы продвигались вглубь, на смену изысканному декору и мебели заступали обычные, ничем не примечательные столы. За каждым стоял мастер, трудившийся над огромной заготовкой из бука.

В конторе было сумрачно; рабочий настрой создавали листы с геометрическими узорами и образцы древесных пород на стенах.

Месье Реда потушил сигарету и тут же закурил другую.

– Не возражаете, если я буду курить? – спросил он сиплым голосом.

Я ответил, что нет.

– Помогает думать, – сказал Реда.

Я рассказал краснодеревщику про шкатулку.

– Она должна быть исключительной красоты – в ней будет храниться драгоценность.

– Украшения?

– Нет-нет, нечто гораздо более дорогое, чем украшения, -сказал я.

Месье Реда закашлялся, побил себя кулаком в грудь и снова кашлянул.

– Золото?

Я покачал головой.

– Нет, гораздо более дорогое, чем украшения, золото…

Реда снова стукнул себя в грудь.

– В шкатулке будет храниться сказка –подарок моей дочурке.

Краснодеревщик затушил сигарету и пожал мне руку. Его ладонь показалась мне мягкой, немного влажной, от нее пахло сигаретами «Голуаз».

– Я сотворю шедевр, – пообещал он.

В первый год нашей жизни в Касабланке я нанял личного помощника, его звали Камаль. Камаль одно время жил в Штатах и хорошо говорил по-английски. Он был незаменим, если приходилось поправить непоправимое. За то время, что он работал у меня, наши жизни тесно переплелись. Почти каждый день мы были вместе – с раннего утра до позднего вечера. Мы в некотором роде сдружились, однако в глубине души я почему-то побаивался его. Скорее всего, из-за взгляда, особенно по вечерам, когда я заставал Камаля врасплох.

В его взгляде проскальзывала ненависть.

В Штатах Камаль женился на американке – тайком от своей семьи. После теракта одиннадцатого сентября 2001 года Кама-ля допрашивали сотрудники из ФБР – якобы он был знаком с Мохаммедом Аттой, лидером группы террористов-смертников. После трагедии со Всемирным торговым центром жена бросила Камаля, поступив на службу в американскую армию. Камаль считал, что федералы промыли ей мозги, настроив против арабов и собственного мужа.

Однажды поздно вечером Камаль увез меня к скалистому берегу, где стоял маяк. Он заглушил мотор и сказал, что, мол, приехали. Камаль был очень пьян, то и дело спотыкался.

– Куда ты меня ведешь?

– Сейчас увидите.

Он отвел меня на скалы: мы встали у края, глядя на темную воду Атлантического океана. Вокруг – кромешная тьма, ни души. В голову невольно полезли мысли: а не задумал ли Камаль убить меня? Он вполне мог пойти на убийство – особой щепетильностью он не отличался.

Мы посидели на камнях тишине. Наконец, я спросил Кама-ля: что же он хотел показать мне?

– Если кто меня предаст, – сказал Камаль, – я этого так не оставлю.

В его голосе прорывался гнев, даже слепая ярость.

– Кто-то тебя предал? – спросил я.

Камаль уставился вдаль, на белые гребни темных волн.

– Нет, но может.

Я так и не понял, о чем он. Но почувствовал: настало время нам разойтись. Я встал и осторожно перебрался по скалам на берег. Камаль тем временем уже ждал у машины. Не представляю, как он добрался раньше меня.

Мы сели, захлопнув за собой дверцы. Камаль собирался включить зажигание, но вдруг медленно обернулся – в темноте белки его глаз сверкнули. Он дохнул винными парами.

– Я никогда ничего не забываю, – спокойно произнес он. – Запомните: никогда и ничего.

Прошла неделя – Камаль не появлялся. Я звонил ему, но он как обычно не отвечал. Рашана умоляла меня покончить с этим.

– Уволь его, – просила он.

– А если он меня убьет?

– Ты в самом деле веришь, что он способен?

Я смотрел на жену, мне было страшно.

– Верю!

Камаль объявился наутро – в костюме пепельного цвета с темно-бордовыми обшлагами по рукавам. Он даже не потрудился объяснить свое молчание, ни словом не обмолвился о том, где пропадал.

Мы поехали в кофейню «Наполеон» возле пригорода «Оазис», где находилась мастерская краснодеревщика Реды. В кофейне заказали по стакану апельсинового сока и омлету с ломтиком тоста. Камаль пребывал в хорошем настроении. Нежданно-негаданно ему позвонила его бывшая.

– Скучает по тебе? – спросил я.

Камаль, набивший рот омлетом, проглотил и сказал:

– Еще как!

Столики обходил уличный торговец – предлагал лотерейные билеты и поддельные ремни фирмы «Гуччи». Он подошел к нам, и Камаль купил у него пять билетов.

– Думаете, повезет?

– Я на седьмом небе от счастья! – воскликнул Камаль.

Я вышел в уборную, плеснул водой в лицо и дал себе слово не уходить из кофейни, пока не сообщу Кемалю об увольнении.

Когда я вернулся, мы заказали еще по чашечке кофе. Камаль закурил «Мальборо». Я закатал рукава.

– Мне очень неловко говорить об этом, – сказал я, – но я практически на нуле. Едва хватает на еду. Боюсь, тебе придется поискать другую работу.

Камаль уставился невидящим взглядом, сигарета повисла у него во рту. Он не сказал ни слова. Покончив с завтраком, он вызвал такси и укатил в сторону побережья.

Я, наконец, вздохнул свободно – больше меня с Камалем ничто не связывало.

В следующую пятницу я, как обычно, отправился в «Мабрук»: встретиться с доктором и остальными. Абдул Латиф сообщил, что течь заделана, но только не благодаря водопроводчику, а вопреки.

– Этот водопроводчик – сукин сын, вот он кто! – Абдул Латиф сплюнул. – Руки у него растут из одного места. Так бы и придушил! – Он глянул на свои увечные руки и облизнул губы. – Ну, да повезло мерзавцу.

Я сел на свое место, обменялся с остальными приветствиями и спросил доктора, когда мне отправляться в пустыню.

Доктор щелкнул пальцами.

– Когда я буду готов.

– Но разве свадьба не скоро?

Доктор потер ладони, будто бы согреваясь.

– Иногда спешка только вредит, – пробормотал он вполголоса.

– Но вы сами сказали: это срочно.

– Так и есть.

Мы помолчали, отпивая кофе и задумчиво глядя в сторону моря. В арабском мире молчание – золото, оно драгоценно, его смакуют… Я, как человек западный, молчания боялся. Смущаясь, я постукивал ногой, надеясь, что доктор заговорит. Я пытался завязать разговор, но беседа не клеилась – так росток без воды усыхает, не успев укорениться.

– Нервничаешь? – после долгого молчания спросил Мехди.

– Да нет.

– Тогда в чем дело?

– В молчании, – сказал я. – Не выношу тишины.

Доктор прищурился:

– Разве ты никогда не испытывал печали?

В тот вечер в дальнем конце сада я наткнулся на Османа. Он сгребал палую листву около декоративного колодца, который устроили они с Хамзой. Сторожа никогда не говорили об этом, но все мы знали – колодец предназначался в качестве жилища для джинна.

Я спросил Османа, как дела дома.

Он прижал руку к сердцу.

– Месье Тахир, вы только не думайте – я вовсе не плохой человек.

– Осман, я и не сомневаюсь.

– Понимаете, месье Тахир, я не хочу, чтобы теперь вы думали обо мне плохо.

– Я тебя очень уважаю, Осман, поверь.

Сторож прищелкнул языком.

– Болтают тут всякое…

– Где?

– Да в бидонвиле.

– И что болтают?

– Да всякий вздор!

– Ну, а все же?

– Что моя жена… – Он помолчал, затем поднял голову, – уж больно красивая.

– И?

– Вот ей и завидуют.

– Так не слушай их.

Осман шмыгнул, утираясь тыльной стороной ладони.

– Говорят, она недостойная женщина.

– Не слушай их.

– Говорят, она – шлюха.

Через полторы недели я снова заглянул в магазин краснодеревщика Реды. Он сидел на улице и читал ежедневную газету, поглаживая большую полосатую кошку. Увидев меня, Реда поднялся с кресла, затушил сигарету и произнес хвалу Всевышнему.

– Пусть ваш путь всегда будет усыпан лепестками роз, – сказал он, приветствуя меня.

Я поблагодарил и поинтересовался, как идут его дела.

Реда покачал головой, ища в карманах сигареты.

– Никому это сейчас не нужно, – печально произнес он. – Марокко наводнили мебелью из Китая. Она повсюду, куда ни сунься. И дешевая, почти задаром.

– Но люди состоятельные могут позволить себе вашу мебель, – заметил я.

Реда заскрежетал зубами.

– Конечно, могут. Но ведь они скупы. Покупают лишь тогда, когда рядом друзья – чтобы пустить пыль в глаза. Да и то платят крохи.

Краснодеревщик налил кошке в блюдце молоко.

– Вот закрою мебельный и открою уютный ресторанчик, – сказал он, уводя меня из светлого зала в сумеречные подсобные помещения.

Я пошел за ним налево, вниз по лестнице и оказался в подобии пещеры. Спускаясь, я различил звуки молоточков, ударяющих по резцам, уловил запах свежей древесины.

– Тут мастерские, – сказал Реда.

Их было пять-шесть, высеченных в желтом камне и заставленных скамьями, на которых трудились многочисленные краснодеревщики. Потолки были такими низкими, что мастера работали сидя, а то и на коленях. У каждого в одной руке резец, в другой – маленький, округлый молоточек.

Месье Реда чиркнул по стене спичкой и закурил.

– Но если вы закроете мастерские, все эти люди останутся без работы! – сказал я.

– Они ко всему приспосабливаются, – ответил Реда. – Не сомневаюсь: научатся и готовить.

Мы боком протиснулись в узкий проход и поднялись в небольшую пещеру, где на коленях работал один-единственный краснодеревщик. Лампочка без абажура висела над ним, отбрасывая тень – нижнюю часть лица не было видно. Пещера походила на исповедальню.

В ней едва хватило места для нас. Перед мастером стояла специальная скамеечка, гораздо уже, чем остальные. На ней была шкатулка, отделанная мозаикой из драгоценных пород дерева – ничего краше я не видел. На крышке бежевым шпоном было набрано: «Сказка о городе дыни».

Месье Реда провел меня обратно через мастерские, вверх по лестнице – к светлому залу. Он аккуратно завернул шкатулку в газетные листы и затянулся сигаретой.

– Вы не очень торопитесь? – спросил он.

– Нет, нисколько.

– В таком случае позвольте поухаживать за вами, как это принято у нас, сирийцев.

Шаркая, он прошел мимо полосатой кошки на кухню и заварил арабский кофе с кардамоном, налив одну-единственную чашку. Поставив кофе передо мной, он предложил мне откинуться в кресле и сбросить туфли.

– Закройте глаза, – шепнул он.

Я закрыл.

– А теперь я расскажу вам притчу, – сказал он. – Я услышал ее в день своего рождения, она – мой амулет. Мне подарили ее точно так же, как вы собираетесь подарить притчу своей дочери.

– Как она называется?

Краснодеревщик выпустил дым:

– «Сказка о песках».

Реда начал, и я почувствовал, как плавно переношусь в другой, волшебный мир.

– Давным-давно, – повел рассказ Реда, – катил свои прохладные, прозрачные воды поток. Он брал начало высоко в горах, среди тающих снегов, и сбегал в долину, прыгая среди камней больших и малых. Пока одним прекрасным утром не достиг пустыни.

– Поток обеспокоился. Но он помнил о своем предназначении – пересечь пески. И крикнул пустыне: «Как мне быть?» Пустыня ответила: «Послушай меня, поток! Ветер перелетает над моими песками, сможешь и ты».

– Но поток не слушал. Он покатил свои воды вперед. И первые же капли исчезли бесследно.

– «Пустыня, а, пустыня! – обратился он к ней. – Ты меня иссушаешь!» Пустыня была старой и мудрой, она рассердилась на молодой и глупый поток. «Конечно, иссушаю, – ответила она, – как и положено пустыне. Я не могу изменить свою природу. Будь добр, прислушайся к моим словам – пусть твои воды испарятся, поднявшись вместе с ветром».

– Водный поток был слишком юн, чтобы прислушаться. У него была своя гордость, ему нравилось быть тем, чем он был. «Я – водный поток, – крикнул он, – таковым и останусь!» Пустыня, теряя терпение, ответила: «Глупый поток! Испарись, поднимись вместе с ветром – капли пересекут горы и океаны, прольются дождем, и ты станешь еще сильнее. Прислушайся же к моим словам!»

– Но поток не поверил пустыне: «Пустыня, а, пустыня, откуда я могу знать, что ты говоришь правду?» Пустыня поднялась в песчаной буре: «Верь мне, поток, и подумай хорошенько: ты ведь наверняка помнишь и другие времена, когда еще не был потоком». Поток крепко задумался – вода забурлила воронками. Не сразу, но он вспомнил те времена, когда еще не был потоком.

– «Позволь своей воде испариться! – крикнула ему пустыня. – И устремляйся вверх, вместе с ветром!» Поток послушался пустыню и велел воде подняться туманной завесой, которую ветер и подхватил. Потоку стало хорошо, он понял – так и должно быть.

Месье Реда постучал кулаком по груди, кашляя.

– Вот так поток, то есть, жизнь и продолжается, – сказал он. – Вот почему говорят: путь, которым следует поток жизни, пролегает в песках.