Зачастую у людей складывается превратное представление о труде. Ведь, выполняя работу, невозможно взглянуть на нее со стороны.

Поначалу мысль о том, что дом стоит на могиле святого, беспокоила меня. Говорить Рашане я не стал – вдруг эта новость окажется последней каплей, которая переполнит ее чашу терпения. С тех пор, как мы в Марокко, какие только неприятности не сваливались на наши головы: саранча, крысы, обезглавленные кошки, визиты полиции, джинны… Рашана только-только начала привыкать к дому. Хотя я знал: в душе она скучает по спокойному, как она считала, Лондону, ей хотелось бы жить в тихом, респектабельном пригороде. Но я надеялся убедить ее, что жизнь без крутых поворотов – не жизнь, так ничему не научишься. И потому не хотел преподносить очередной неприятный сюрприз. Так что я прикусил язык.

Живя в Касабланке, я зачастую никуда не мог выехать – мне не на кого было оставить дом. Прислуга, сторожа, сменявшиеся с постоянством океанического прилива и отлива ремонтники – все они требовали моего внимания. Мне не терпелось пуститься на поиски своей притчи, но всякий раз попытка освободиться заканчивалась неудачей – огромной волной меня прибивало обратно к берегу.

Однажды утром раздался телефонный звонок – звонили из Танжера. Незнакомец на том конце, говорящий с легким итальянским акцентом, объяснил, кто он такой.

Я вспомнил: с месяц назад у нашей двери появился торговый агент – преодолев хитросплетение узких улочек старого города, он умудрился добраться до нас.

Агент громко постучал. Я вышел посмотреть, кто там. И увидел перед собой мужчину с темными кругами вокруг глаз, в лиловом костюме неряшливого вида, с потертым пластмассовым чемоданчиком. Не успел мужчина и рта раскрыть, как я уже догадался, что он занимается торговлей. В первую очередь его выдавали нервные руки – он словно демонстрировал широкий выбор товара в надежде, что я соблазнюсь и куплю у него что-нибудь.

Агент шагнул вперед и вложил мне в руку свою визитную карточку.

– Вам что-нибудь нужно? – спросил он.

Я смотрел на агента и лихорадочно прикидывал, как бы повежливей его спровадить.

– Простите, я занят, мне нужно работать, – сказал я.

Агент – на визитной карточке он значился как Абдул Хафиз – одним щелчком раскрыл потертый чемоданчик и выхватил несколько рекламных листков.

– У меня есть все, что ни пожелаете, – доверительным тоном сообщил он. – Одолевают крысы? Забита канализация? Замучила перхоть? Фурункулы? Я вам помогу.

– Да, у нас были крысы, – сказал я, – но уже ушли – дважды в неделю мы одалживаем у соседа кошку. С забитой канализацией разобрались сторожа. Ну, а перхоть и фурункулы… С этим проблем нет.

Я поблагодарил агента, и, шагнув назад, закрыл за собой дверь.

Возможно, кого иного захлопнутая перед самым носом дверь и остановила бы, только не торгового агента. Для него это как вызов, брошенная перчатка.

Я направился к дому, собираясь вернуться в библиотеку, к книгам.

В дверь снова громко постучали.

Я считаю, любой человек заслуживает толики внимания, даже торговый агент с его никому не нужными товарами. Поэтому я вернулся и открыл.

Абдул Хафиз барабанил по косяку.

– Я знаю, – уверенно произнес он, – я догадался.

– О чем догадались?

– О том, что вам нужно.

Я устало вздохнул.

– Вам нужна электробритва, – сказал он.

– Нет, не нужна.

Я уже собирался закрыть дверь, когда агент вытянул из чемоданчика блокнот.

– Напишите, что вам нужно, – предложил он.

– Но мне ничего не нужно.

Абдул Хафиз смахнул с лацкана лилового пиджака волосок.

– Всем что-нибудь да нужно, – сказал он.

И тогда я вспомнил о своей мечте – собрании сказок «Тысяча и одна ночь» в бёртоновском переводе. В свое время отец подарил его гостю.

Я написал на листке название и выходные данные.

Абдул Хафиз прищурился, читая, взял у меня телефонный номер и щелкнул замком чемоданчика.

Прощаясь со мной, он пожал руку и засеменил по разбитой дороге. Я был уверен, что вижу его в первый и последний раз. Маловероятно, чтобы в Марокко нашлось первое издание великого труда Бёртона. Еще маловероятнее было, что оно продается.

И потому звонок из Танжера явился для меня полной неожиданностью.

– Месье Шах? – спросили с итальянским акцентом.

– Да, это я.

– Месье Шах, у меня есть те самые книги.

– Какие книги?

– Те, о которых вы сообщили Абдулу Хафизу, попросив разыскать.

По пути к вокзалу на поезд до Танжера я заскочил в мастерскую сапожника – у меня сносились еще одни туфли. Было прохладно, и старый мастер сидел, нахохлившись, натянув шерстяную шапку до самых бровей.

Приветствуя меня тепло, как старинного друга, старик спросил, как меня зовут. Я ответил.

– Тахир, значит? – сказал он. – Ну, а я – Нуреддин.

– Рад знакомству.

Сапожник облизнул верхнюю губу.

– Не иначе, как принесли мне еще одно сокровище? – спросил он.

Я порылся в сумке и достал пару замшевых туфель со стертыми до дыр подошвами. И протянул сапожнику, извинившись, что плохо ухаживал за обувью.

У старого сапожника загорелись глаза. Он внимательно рассмотрел каждую туфлю, проводя большим пальцем по швам.

– Да, ваши ноги знакомы с роскошью не понаслышке, -заметил он.

– Я уезжаю в Танжер за книгами, – сказал я, – вернусь дня через три-четыре.

– К вашему приезду все сделаю. Если Аллаху будет угодно, – сказал сапожник, убирая пару в одну из ячеек на стеллаже.

Я уже собирался уходить, как вдруг старик задержал меня, коснувшись руки.

– Покажете потом книги? – спросил он.

Танжер занимает в моем сердце особое место. В Танжере жил мой дед, там он окончил свои дни – на крутой улочке его сбил сдававший назад грузовик. Родился дед в Афганистане, звали его Икбал Али Шах. Большую часть своей жизни он провел в путешествиях по Ближнему Востоку и Центральной Азии, каковые потом описал в книгах.

Его жена не дожила и до шестидесяти, умерев от рака, и дед оставался безутешен. Упаковав книги, он морем отправился в Танжер – единственное место, где они с женой не были вдвоем.

Бывая в Танжере, я всякий раз чувствую присутствие деда. Мне кажется, я вот-вот увижу его: на вершине холма, направляющимся к кофейне «Франс» за свой излюбленный столик, или на обсаженной пальмами набережной Корниш у отеля «Сесиль». Скромный и в то же время утонченный, он сочетал в себе черты человека восточного и западного – как и город, в котором он провел последние десять лет своей жизни.

Искусство сказительства, эта эстафетная палочка, перешло к моему отцу от деда, который в свою очередь научился ему от прадеда, наваба19 Амджеда Али-шаха, жившего сто лет назад.

Мне было всего три года, когда деда сбил грузовик, но в памяти осталось смутное воспоминание – пожилой человек сидит, окруженный слушателями, на террасе в ослепительных лучах полуденного солнца.

Чем дольше я живу в Марокко, тем больше понимаю его привязанность к стране, напоминавшей ему родину.

Он родился и вырос в землях, исстари принадлежавших нашему роду: Сардхане, княжестве на севере Индии, и афганской крепости в горах Гиндукуша. С детства он воспитывался на фольклорных традициях Востока, слушал сказания о великих героях и отъявленных злодеях, словно сошедших со страниц «Тысячи и одной ночи».

Как и прадеда, деда с детства учили думать и познавать мир на примере историй, сказаний, притч. Которые воспринимались как хранилище информации, инструмент для осмысления на более высоком уровне, эстафетная палочка, которую следует передавать из поколения в поколение.

Поезд прибыл на новый вокзал – в трех километрах от самого города. Было по-зимнему сыро, временами с материка задувал пронизывающий ветер.

Следуя примеру остальных пассажиров, я не пошел к подземному переходу, а перебежал прямо по путям, несмотря на приближавшийся поезд. Настоящий марокканец не станет пренебрегать кратчайшим путем.

Я набрал номер некого сеньора Бенито, владельца бёртоновской «Тысячи и одной ночи». Трубку не брали. Я снова набрал: автоответчик сообщил – сначала по-французски, затем по-арабски, – что абонент отключен. Тогда я поймал такси.

– В «Континенталь», – сказал я таксисту.

Любой писатель или путешественник двадцатого века хоть краем уха, да слышал о Ричарде Бёртоне. Бёртон был человеком энциклопедических знаний и невероятно одаренным, он ставил перед собой задачи, требовавшие крайнего напряжения физических и умственных способностей. В наше время его заклеймили бы как расиста, сексиста и человека крайне неполиткорректного. Впрочем, ему нельзя отказать в любознательности.

Несмотря на все это Бёртон в моих глазах – лидер, человек, на которого стоит равняться. Подростком я прочитал его книгу «Первые шаги в Восточной Африке, или Исследование Харрара», благодаря которой и оказался позднее в Африке, проведя там три года. Затем побывал в бразильском портовом городе Сантус – в свое время Бёртон находился там на дипломатической службе. После отправился в Исландию, затем – в итальянский Триест и американский Солт-Лейк-Сити, опять же следуя маршрутом своего кумира. Занялся фехтованием, потому что им увлекался Бёртон, вступил в клуб «Атэнеум», членом которого был Бёртон, и, женившись, ухнул все наши сбережения на покупку одной-единственной бумажки – секретного донесения с подробной описью состояния султана Занзибара, которое было составлено Бёртоном собственноручно.

Дорога к «Континенталю» пролегала вниз по набережной, мимо порта, далее вверх по холму и затем узкими, пустынными улочками.

Я знал о существовании этого отеля лишь потому, что в нем останавливался Бёртон. Дожидаясь свою жену Исабель, на долю которой выпало немало, он работал над переводом «Тысячи и одной ночи». Величественное, прямоугольной формы здание отеля все так же – как и более века назад – возвышается, обращенное к заливу, в сторону Испании.

Отель встретил меня дежурным набором безвкусицы, рассчитанной на туристов. Портье, как и полагается, изображал всяческое почтение, в интерьерах угадывался намек на былое великолепие. Едва ли отель сильно изменился с декабря 1885 года – именно тогда в его номере поселился Бёртон, приехавший с огромным багажом из рукописей и книг.

Подойдя к стойке регистрации, я спросил одноместный номер. По стойке из красного дерева скользнул ключ, администратор ткнул пальцем в сторону лестницы.

– Пятый этаж, – сказал он.

– А лифт есть?

– Разумеется, нет, месье.

У меня возникло ощущение, что в отеле останавливались только самые закаленные путешественники: лестница напоминала горную тропу, каждый следующий пролет оказывался длиннее предыдущего – свидетельство выносливости построивших ее англосаксов викторианской эпохи. Закончив восхождение на пятый этаж, я отыскал свой номер – закуток, втиснутый между двумя другими закутками. Стены номера были выкрашены ярко-оранжевой краской, нанесенной густым слоем. Я повернул вентиль крана, чтобы умыться – воды не было.

Я повторил путь, спустившись к стойке регистрации, и снова набрал номер того, с кем должен был встретиться. По-прежнему не соединяли.

Администратор за стойкой поинтересовался: кому я звоню?

– Одному человеку, он продает книги, – сказал я.

– Книги?

– Да, Ричарда Бёртона.

– Вы актер, месье? – спросил администратор.

– Да нет, не актера – другого Бёртона,20 – сказал я. – Который путешественник. Вообще-то, давным-давно он останавливался у вас.

– В прошлом году?

– Раньше.

– В позапрошлом?

– Нет, более ста лет назад.

Администратор в задумчивости прикусил верхнюю губу с усами.

– Как же вы думаете найти его? – спросил он.

Такие вот пустые разговоры почему-то надолго оседают в памяти. Зачастую они вертятся в голове, пока куда-нибудь едешь в междугороднем автобусе.

Я показал администратору клочок бумаги с телефонным номером и именем.

– А, сеньор Бенито! – знающе протянул он. И пару раз ударил по кнопке звонка на стойке.

Перед нами тут же появился высоченного роста посыльный.

– Ибрагим вас проводит, – сказал администратор.

Я карабкался по крутому подъему к медине, едва поспевая за широко шагавшим Ибрагимом, и внушал себе: надо быть осторожнее, известно ведь, как в арабском мире делаются дела. Европейцы не любят церемоний – задавая вопросы, тут же ожидают ответы на них. Но у людей восточных принято действовать по старинке – они ходят вокруг да около. И разговор, казалось бы ни о чем, может привести к успеху.

Прошагав почти полтора километра, Ибрагим вдруг замер как вкопанный. Свернув налево, он встал перед обыкновенной, глянцево-белой дверью. И показал на нее рукой. Я отблагодарил его достойно.

– Думаю, вам следует знать – сеньор Бенито равнодушен к женщинам, – сказал посыльный.

Я поблагодарил его за предупреждение и постучал в дверь.

Через щель почтового ящика донесся грозный лай собаки, повеяло ароматом зрелых фиг.

Затем послышался звонкий шлепок – собака с визгом убежала. Кто-то пожилой с трудом, шаркая, подошел к двери, повернул ключ в замке и потянул заскрежетавшие ржавыми петлями дверные створки на себя.

Створки распахнулись шире, и аромат фиг усилился.

Сеньор Бенито шагнул в проем, выходя из тени на солнце. Он передвигался медленно, и я смог как следует разглядеть его, человека ушедшей эпохи. Стройный, одетый с иголочки – тщательно отутюженный светлый льняной костюм с бордовым платочком, изящно ниспадавшим из нагрудного кармана пиджака, – он выглядел импозантно. В нем не было ни грамма жира, цвет его костюма оттенял бледное лицо и руки, почти серые, с розоватым отливом.

Я протянул ему руку.

Сеньор Бенито слегка пожал кончики моих пальцев и сощурился.

– Бонжур,21 – произнес он.

– Я насчет собрания «Тысяча и одна ночь».

– Пожалуйста, проходите.

Приноравливаясь к медленной походке сеньора Бенито, я последовал за ним – мимо маленькой, острозубой собачки – и оказался перед просторной виллой светло-серого цвета – снаружи и внутри. Войдя, я тут же подумал о храме, посвященном фаллическому культу – каждый клочок свободного пространства был без всякого стеснения завешан и заставлен картинами, эскизами и скульптурами мужского естества.

Пожилой итальянец провел меня в гостиную – просторную комнату, украшенную фаллосами всевозможных размеров. Я заметил фаллосы мраморные, от греческих статуй, фаллосы, выписанные маслом, углем. На изысканного вида каминной полке – фаллос из проволочного каркаса и перьев попугая.

– Мы с вами говорили по телефону, – сказал я, когда мы сели. Мне хотелось нарушить установившуюся тишину и избавиться от чувства неловкости, которое я испытывал в окружении фаллического декора.

Сеньор Бенито разгладил складку на льняном пиджаке. Потом не спеша подошел к окну – вдалеке виднелся подернутый дымкой зимний Гибралтар – и повернулся.

– У меня есть бутылочка неплохого портвейна, – сказал он, -«Сандеман» шестьдесят третьего года.

Сдвинув назад северное полушарие декоративного глобуса, он открыл потайной бар. Пепельно-серые пальцы сеньора Бенито скрылись в недрах бара и появились уже с бутылкой портвейна. Из которой он плеснул в бокалы.

Взяв свой бокал, сеньор Бенито поднес его к губам.

– Благодарение богу за Иберийский полуостров, – тихо произнес он.

– Вы позволите глянуть на книги?

Старик кивком головы показал на встроенные полки в дальнем конце комнаты.

– Пожалуйста, не стесняйтесь.

Я просмотрел полки. Книг было около пяти сотен: половина, на разных языках, касалась темы фаллических символов; другая представляла собой труды по исследованию Африки. На самой нижней полке я разглядел десять томов – в черном вощеном переплете, с золотым тиснением на корешках: «Альф Лайла ва Лайла» – «Тысяча и одна ночь».

– Смелее, вытаскивайте их, – сказал итальянец.

Я наклонился и слегка потянул все книги разом, придерживая с обеих сторон. Затем осторожно, по одному, вытащил отдельные тома. Искусно выделанный переплет, книги почти новые. Я раскрыл первый том. На странице был указан индийский город Бенарес и дата римскими цифрами: DCCCLXXXV, то есть, 1885 год. Затем шла фраза: «Отпечатано Обществом Кама Шастра по закрытой подписке».

– Вышло две тысячи экземпляров, – сказал сеньор Бенито, подливая в бокалы. – Бёртон сначала издал десять томов, потом – еще шесть – «Приложения».

– А ведь на самом деле их отпечатали в Лондоне, в Стоук-Ньюингтоне, – сказал я.

Итальянец приложил руку к сердцу.

– Подлые цензоры! – глухо пробормотал он. – Эти собаки травят хороших людей – что раньше, что сейчас…

– Ума не приложу, как это торговому агенту удалось выйти на вас!

Сеньор Бенито двинулся к книжному стеллажу, проведя на ходу рукой по огромному слепку фаллоса римской статуи. И остановился прямо передо мной – лицом к лицу.

– Сеть, – сказал он.

Я отступил, он снова шагнул – как партнер, ведущий в танго. Я прижался спиной к стеллажу.

– Так вы тоже торговый агент?

Сеньор Бенито заморгал.

– Коллекционер, – сказал он. – И будучи коллекционером, связан с сетью.

– Что за сеть?

– Группа заинтересованных лиц, – сказал он. – У каждого из них – свой интерес.

– А где находится эта сеть?

Итальянец развел руки в стороны, очертив круг.

– Повсюду, – сказал он.

– Значит, ваш интерес – продать это замечательное собрание сочинений?

Сеньор Бенито посмотрел на свои белые парусиновые туфли.

– Мой интерес обусловлен определенным уровнем жизни, -сказал он. – Спросите любого коллекционера. Видите ли, нет смысла обладать всем этим, если не можешь позволить себе глоток хорошего портвейна. Хотя бы время от времени.

Мы беседовали уже час, и я, наконец, решился спросить о цене. Как я понял, сеньор Бенито, живя в Танжере, застал те старые добрые времена, когда в гостиной Пола Боулза22 собирались великие писатели эпохи битников. И как человек, воспринявший марокканскую культуру, он был знаком с восточным протоколом. На Западе о цене осведомляются в первую очередь, на Востоке заключение сделки – целый ритуал. Первым делом вы даете понять, что желаете приобрести товар. Вы разглядываете его, а ценой интересуетесь в последнюю очередь.

Итальянец назвал цену не сразу. Минуя фаллические символы – творения человека на протяжении двух тысяч лет, – он вернулся к окну и долго хмурился, глядя на дождь.

– Я поселился в этом доме давно – вас тогда еще и на свете не было, – сказал он. – Сейчас Танжер тихий и сонный. Но в то время был полон энергии, жизни, прямо балаганный цирк. – Старик вытянул руку, будто взвешивая сказанное. – Через знакомых мне стало известно: один молодой человек, писатель, разыскивает то единственное, что ему нужно, – сказал он. – Представляете, какие чувства меня охватили, когда я услышал название сборника? Ведь книги, о которых вы мечтаете, пылятся у меня на полке!

Сеньор Бенито тихим голосом назвал цену – четверть от той, какую запросил бы любой антиквар. Я поблагодарил его и выписал чек.

Старик медленно прошел в другой конец комнаты – к изящному бюро на гнутых ножках и выдвинул один из ящичков. Вытащив листок мятой бумаги, он шаркающей походкой вернулся ко мне и протянул листок.

На листке моим почерком было написано: Ричард Бёртон, «Тысяча и одна ночь», бенаресское издание, 1885 г.

Итальянец посмотрел в окно, за которым поливал дождь.

– Что, если завтра мы с вами пообедаем? – шепотом спросил он. – Я знаю ресторанчик, где отлично готовят рыбу.

*

На следующий день утром я проснулся в номере «Континенталя» и, отдернув занавески, был ослеплен потоками яркого солнечного света. Прикрывая глаза ладонью, я проследил за растянувшимися по всему Гибралтарскому проливу паромами. Танжер, взяв понемногу от европейского, африканского и арабского миров, являя собой образчик изысканности и очарования. Однако порой жители Танжера воспринимают это как должное, забывая о счастье, выпавшем на их долю.

Мне не терпелось выйти в город, и я спустился по крутым ступеням лестницы; администратор за стойкой завтракал. Он поздоровался с набитым ртом и вытащил из ящичка под стойкой поцарапанные солнцезащитные очки.

– Для особо уважаемых гостей, – сказал он.

Польщенный вниманием к своей персоне, я поблагодарил его и вышел из отеля. Полчаса я бродил по улицам, поднимаясь, спускаясь и вновь поднимаясь, пока после бесчисленных поворотов и тупиков не пришел к большой площади Танжера, Гран Сокко.

Площадь на краю старой медины вобрала в себя характерные черты культур Востока и Запада. Прилавки ломятся от фруктов и овощей, в кофейнях полно серьезных, сурового вида мужчин, вокруг фонтаны, скамейки, высокая мечеть. За воротами площади начинаются тенистые улочки медины.

Зимой 1885 года Бёртон проходил через эти самые ворота. Устав от работы над грандиозным переводом, он вышел прогуляться на свежем воздухе. Одной из причин его приезда в Марокко было стремление исследовать страну. Кроме того, Бёртон давно ждал назначения послом, и на тот момент все складывалось в его пользу. Он двадцать пять лет прослужил в консульстве, но так и не продвинулся по службе, несмотря на то, что был дружен с самим премьер-министром. Его застопорившуюся дипломатическую карьеру погубил отчет, который Бёртон в свое время написал в Карачи, находясь под началом сэра Чарльза Нэпьера – в отчете говорилось о подпольном борделе с евнухами и мальчиками на любой вкус, посещаемом английскими военными.23

Первый том «Тысячи и одной ночи», вышедший в середине сентября, – за три месяца до того, как Бёртон сошел на берег в Танжере, – сопровождался многочисленными откликами в прессе. Каждые последующие два-три месяца печатали очередной том, рассылавшийся по закрытой подписке. Первые отзывы были в основном поощрительные, никто из подписчиков не потребовал вернуть деньги. Несмотря на доброжелательный прием, Бёртон наверняка кипел негодованием, прочитав статью в авторитетном литературном журнале «Эдинборо ревью». Журналист Хэрри Рив писал: «Едва ли найдется другой европеец, собравший такую ужасающую коллекцию оскорбительных обычаев и пороков. Подобному сочинению не место в библиотеке истинного джентльмена… Труды Галлана приличествует читать детям, Лейна – поставить на полку в кабинете, Бёртона же – выбросить в сточную канаву».

Во влажном климате зимнего Танжера у Бёртона разыгралась застарелая подагра. Он недолюбливал город, так что, может, оно и к лучшему, что его не назначили послом.

В письме Джону Пэйну, своему коллеге, также переводившему «Тысячу и одну ночь», Бёртон признавался: «Танжер – город отвратительный, но в нем отлично работается». Его описание площади Гран Сокко можно найти в десятом томе. Бёртон сообщает, что после того, как в одной из местных кофеен было совершено убийство, все заведения закрыли. И завсегдатаи вынуждены были пить кофе и курить гашиш прямо на улице, несмотря на связанные с этим крайние неудобства.

Именно на площади Бёртону довелось увидеть и услышать сказителя. О площади, как, впрочем, и о городе в целом Бёртон отозвался со свойственной ему резкостью: «Кругом мусор, рытвины и ухабы, то вязкая жижа, то зловонная пыль, повсюду могилы и заброшенные склепы, грязные прилавки, едальни, дырявые шатры, навстречу то и дело попадаются женщины, похожие скорее на тюки смрадного тряпья…»

К сказителю он более благосклонен: «…он говорит медленно, с выражением, оживляясь, когда того требует повествование, размахивая руками и гримасничая: то приближается, то пятится, то ходит кругами, сопровождая каждое движение жестами, его черты лица, тембр голоса, жестикуляция так выразительны, что даже не знающие ни слова по-арабски европейцы догадываются о смысле притчи. Стоящая вокруг сказителя публика слушает, затаив дыхание, представляя удивительное для случайных прохожих зрелище: мрачные, угрюмые лица проясняются, отражая всю гамму чувств».

Увы, в наше время сказителей не видать. Я осмотрел площадь, подмечая каждую деталь – мне интересно было, насколько изменился ее дух, ведь со времени посещения площади Бёртоном прошло более ста лет. Одним из примечательных новшеств был великолепный кинотеатр «Риф».

Теперь, когда кинотеатр отреставрировали, вернув ему былую славу, он стал жемчужиной архитектурного стиля ар-деко, всем своим видом напоминая о тех временах, когда королевство находилось под французским протекторатом. Я сел на скамейку напротив, закрыл глаза и мысленно перенесся в прошлое. Передо мной возникли дорогие автомобили, подвозившие представителей высшего общества, дамы с алой помадой на губах и в собольих манто, мужчины с гладко прилизанными волосами, праздничная иллюминация в день торжественного открытия кинотеатра…

В настоящее меня вернули голоса мальчишек – с другого конца на скамейку уселись пятеро сорванцов. В поношенной одежке, чумазые с головы до ног. Старший что-то скомандовал – остальные стали проверять свои карманы, вытаскивая кто что нашел: шесть маленьких стеклянных шариков, четыре крышки от бутылок, раскрашенный прут, тупой перочинный ножик и несколько монет. Вдруг один из мальчиков накинулся на самого младшего – они сцепились и упали, продолжая колотить друг друга. Старший разнял их. Все монеты он отдал младшему – тот стоял в порванной рубашке – и подтолкнул его в направлении кинотеатра.

Остальные затеяли игру в стеклянные шарики.

Я поинтересовался у мальчишек: почему в кино пошел только один?

Старший поднял голову – в его желтоватых глазах отразился яркий солнечный свет.

– Денег только на один билет, месье, – сказал он. – Вот и отправили Ахмеда. Мы всегда отправляем его.

– Почему?

Старший метнул шарик в пыль.

– Потому что Ахмед запоминает лучше всех.