Ты владеешь лишь тем, что останется с тобой после крушения корабля.

Весть о сказителе быстро разнеслась по всей округе.

В следующую пятницу, когда я ехал по улочкам бидонвиля в кофейню «Мабрук», меня остановил имам. Его всегда можно увидеть возле мечети: он расхаживает с метлой в одной руке и остро обтесанным камнем в другой, готовый швырнуть им в шаловливых мальчишек.

Имам поблагодарил меня от лица всей общины.

– Уж эти сериалы, только головы нам забивают, – жаловался он. – Пора вернуться к истокам – к нашим знаменитым притчам, знакомым с детства.

Он спросил, когда сказитель начнет.

– Сегодня вечером, – ответил я. – Сегодня и начнет.

Имам склонился, целуя мне руку:

– Иншалла! – На все воля Аллаха!

*

В кофейне все было по-прежнему: в углу муж Зохры сидел, погруженный в себя; Хафад рассказывал Хакиму о часах деда – он купил их в лавке старьевщика в Дерб Омаре – и размахивал руками, показывая, как они выглядят; доктор Мехди был как всегда безупречен – в джеллабе горчичного цвета и бабушах в тон.

Доктор встал и поздоровался со мной, расцеловав в обе щеки.

Я сел за столик; Абдул Латиф поставил передо мной пепельницу и чашку черного кофе.

– Мы снова вместе, – сказал доктор.

– Как прежде, – откликнулся Хафад.

– Пускай так будет и дальше, – прибавил Хаким.

Я рассказал им о своей поездке в Марракеш, о магазине, где торгуют притчами, о новом знакомом, сказителе Мураде.

Доктор Мехди спросил, отыскал ли я свою притчу.

– Нет, – сказал я, – но слышал притчу Мурада: «Историю о Мушкиле Гуше».

Доктор широко улыбнулся: так улыбаются люди, за чьей вроде бы простодушной улыбкой скрывается острый ум.

– Теперь, когда ты слышал… – сказал он. – Надеюсь, вчера вечером ты не забыл рассказать ее?

– Не забыл – детям перед сном, – ответил я.

Любитель часов Хафад зажег сигарету и, глубоко затянувшись, выдохнул.

– Глупости все это! – заявил он. – Какой дурак станет каждую неделю рассказывать одно и то же? Предрассудки, да и только!

Мы молча потягивали кофе, каждый думал о своем.

Вдруг один из мужчин за соседним столиком встал и подошел к нам. Он был из завсегдатаев, высокий, нервный, густая копна седых волос зачесана на пробор. Я ни разу с ним не заговаривал, даже голоса его не слышал – он казался слишком тихим, чтобы вступать в беседы.

– Простите, – заговорил он чуть слышно. – Кажется, вы говорили о Мушкиле Гуше, избавителе от всех трудностей?

Хафад затушил сигарету, что-то буркнув.

– Да, – сказал я. – А вы знаете эту притчу?

Мужчина приблизился к самому краю столика.

– Она спасла мне жизнь.

Хафад в насмешке закатил глаза.

Мехди пододвинул стул с соседнего столика.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – пригласил он.

Тот, робея, сел, пожелав нам всем мира.

– Двадцать лет назад я работал в порту – чинил рыбачьи сети, – начал он. – Научился этому еще в детстве. И неплохо получалось. Едва у кого из рыбаков сеть запутывалась или рвалась, сразу шли ко мне. Платой я был доволен. Спал на матраце под навесом – там же, где и работал. Иногда приходили и посреди ночи – перед выходом в море. Я включал газовый светильник и доставал нити.

– Однажды ночью, когда я крепко спал, в дверь забарабанили – пришел капитан одного рыболовецкого суденышка. Он крикнул, что, мол, нуждается в моей помощи. Я вытащил коробку с иглами и нитью, набросил джеллабу и отпер дверь. Капитан сказал, что трое из его команды заболели, и ему позарез нужна хотя бы пара рабочих рук, иначе сети не поставить. Я отказался: при малейшем волнении у меня начинается морская болезнь, мое место на суше.

– Но капитан буквально умолял, просил ради отца, деда… Обещал, что к рассвету мы вернемся, что заплатит мне вдвое против обычного. Пришлось согласиться.

– Итак, мы отчалили. В кромешной темноте вода казалась чернилами. Плохенькое суденышко с самого начала стало протекать. Я молился Всевышнему, чтобы он сохранил мне жизнь. Вдруг я почувствовал, как под днищем перекатываются волны, и услышал треск древесины. Я высказал капитану и команде свои опасения, но они только посмеялись надо мной.

– Наконец мы дошли до рыбных мест и поставили сети. Я прилег и заснул. Разбудил меня сильный толчок. Один из рыбаков закричал – суденышко на что-то напоролось, и нас заливало. Началась паника. Капитан раздал всем спасательные жилеты и велел прыгать за борт. Я крикнул: «Бисмилляхи р-рахмани р-рахим!»,18 и в следующее мгновение с головой погрузился в ледяную воду. Суденышко утонуло. Я слышал, как перекликались рыбаки, стараясь держаться вместе. Но как ни старался, доплыть до них не мог.

Мужчина замолчал, вперив взгляд в окно – туда, где виднелся океан.

– Я молился Всевышнему, просил прощения, – продолжил он. – Никогда еще мне не было так холодно и одиноко. Ночь выдалась темной – ни луны, ни звезд, ноги сделались бесчувственными. Мне удалось ухватиться за всплывший после крушения стол – я вцепился в него мертвой хваткой. И стал вспоминать: детей, жену, свое детство… Вспомнил и историю о Мушкиле Гуше – вечером каждого четверга ее рассказывала бабушка.

– Я ужасно устал сжимать край стола, перебирать ногами… Но понимал: ни в коем случае нельзя засыпать. И я начал рассказывать историю о Мушкиле Гуше, избавителе от всех трудностей, вслух. Может, здесь – в тепле, под крышей – вам это покажется странным. Но так оно и было.

– Под конец я уже плакал навзрыд. Долго плакал. Но вдруг подумал, что от слез вода только прибывает. И засмеялся собственной нелепой мысли.

– Как же вы спаслись? – спросил Хафад.

– Замерзший как ледышка, я болтался в воде до самого рассвета. А на рассвете услышал звук мотора. Я закричал, стал размахивать свободной рукой. И на спасательной лодке меня заметили.

– А что капитан, команда? – поинтересовался я.

– Погибли. Жена говорит, я остался в живых только милостью Всевышнего. Что и говорить, она права: Аллах сохранил мне жизнь. Но все же думается, – робко прибавил он, – что без вмешательства Мушкила Гуши не обошлось.

Следующим вечером плотник Марван явился на работу. В одолженой синей спецовке, с зачесанными назад напомаженными волосами. Он поблагодарил меня, сказав, что его доброе имя спасено. Я ввел его в курс дела: с минуты на минуту к нам повалят толпы местных жителей – сказитель Мурад всю ночь будет рассказывать притчи. И плотник направился к конюшням. Ну, а я вернулся в дом – сообщить о предстоящем событии жене.

За годы семейной жизни я усвоил: лучший способ удержаться на плаву – грести подальше от сюрпризов. Рашана от природы невероятно терпелива, она уважает постоянство, все планирует, предпочитая золотую середину. Но, в конце концов, свыклась с тем, что меня бросает из одной крайности в другую. Ее мир – мир умеренности, в то время как я перескакиваю с одного места на другое, от одной идеи к другой, вечно в поиске нового. После пакистанской тюрьмы я никак не мог избавиться от ощущения, будто за каждым углом меня подстерегают опасности. Рашана уговаривала начать новую жизнь – жизнь без сюрпризов. Но разве себя переделаешь?

Переезд в Марокко отчасти был вызван моей жаждой новых впечатлений, отчаянным стремлением внести в скучную, размеренную жизнь разнообразие. Мне казалось, я преподнес семье настоящий подарок – избавил от обыденности, от жизни в четырех стенах крохотной лондонской квартирки, за окном которой – серое небо и дожди. Я был уверен, что в населенном джиннами доме и со сказителем в качестве гостя скучать нам не придется.

Собравшись с духом, я решительно вошел в мастерскую Рашаны и выложил ей новость: жители окрестных трущоб придут к нам домой слушать притчи.

Жена поначалу и бровью не повела.

– Я жду их с минуты на минуту, – сказал я, – сторожа как раз приводят в порядок газон. Здорово, правда?

– Господи, ну когда же это закончится? – укоризненно сказала Рашана.

– Что?

– Да все это?

Огромная дверь в конце сада была распахнута настежь. Многие женщины пришли, неся за спинами завернутых в покрывала младенцев. За женщинами следовали их тихие мужья, дети постарше, старики, снова дети – собралась не одна сотня человек. Многих я знал в лицо: имама и торговца рыбой, точильщика ножей, мясника и школьного учителя, обычно не расстававшегося с длинным пластмассовым шлангом оранжевого цвета, которым наказывал нерадивых учеников.

Сторожа направляли пришедших к лужайке, приберегая самые лучшие места для своих родственников. В толпу гостей затесались и уличные торговцы, несшие на подносах кебабы с куриной начинкой, перченые сосиски, вареные яйца, сахарную вату. Марван поспешил ко мне, спрашивая, нужно ли брать с пришедших плату.

– Нет-нет, ни в коем случае, – сказал я.

Когда же все расселись по местам, а те, кому места не хватило, остались стоять, я объявил: мы собрались почтить память Хишама Харасса, нашего общего друга, жившего по соседству.

Публика заполнила всю лужайку размером с теннисный корт. Все возбужденно перешептывались – так бывает только перед живым выступлением.

Мурад вышел из конюшни, одетый в залатанную джеллабу и новенький красный тюрбан. Он протиснулся вперед, и после того, как Медведь призвал к тишине, начал.

– Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Однажды давным-давно, в землях столь отдаленных, что всей жизни не хватит туда добраться, жил дервиш. Он переходил из города в город – просил подаяние и давал мудрые советы тем, кто спрашивал.

– Как-то зимним утром, направляясь в соседнее королевство, он оказался в безлюдной местности. И вдруг заприметил апельсиновое дерево – оно гнулось под тяжестью зрелых плодов. Дервиш давно уже не ел фруктов – была зима, на всем лежал толстый слой снега, озера замерзли. Он подошел к дереву и начал рвать самые спелые апельсины. Срывая, он заметил яркое свечение, исходившее от холма неподалеку. Заинтересовавшись источником такого странного света, он отложил апельсины и осторожно двинулся на свет.

– Прикрывая глаза рукой, дервиш увидел, что свечение исходило из расщелины в холме. Он на цыпочках подошел и заглянул в расщелину – свет его ослепил. Решив, что перед ним логово Азраила, ангела смерти, дервиш развернулся и побежал без оглядки.

Сказитель замолчал, выдерживая паузу, пока любопытство слушателей не достигло крайнего предела.

– Дервиш бежал, – продолжил Мурад, – пока не увидел троих, стоявших под деревом. Это были воры. И они убили бы дервиша, но им стало любопытно: что это он несется во весь опор? Не успели они и рта раскрыть, как дервиш крикнул: «В пещере – ангел смерти! Его лик сияет как золото!» Воры слышали о тайнике с несметными сокровищами, они давно уже искали его, поэтому догадались: дервиш нашел тот самый тайник. Они попросили показать им пещеру, чтобы держаться от нее подальше. Дервиш отвел их к пещере.

– Возблагодарив Всевышнего за то, что привел их к сокровищам, воры отпустили дервиша. А сами проникли через расщелину, чтобы завладеть драгоценностями. В пещере стояли мешки с золотыми монетами, изумрудами и рубинами – алчным грабителям столько и не снилось.

– Поняв, что все в руках не унести, братья отправили самого младшего в город за лошадью и едой. Добравшись до города, тот украл лошадь и купил два кебаба, начинив их ядом. После чего помчался назад к пещере, где оба брата уже поджидали его, в свою очередь задумав убить, а сокровища поделить между собой.

– Как только младший брат вернулся, старшие перерезали ему глотку. Порывшись в мешке брата, они нашли кебабы, съели их и упали замертво. Привязанная снаружи лошадь освободилась от пут и убежала.

– Ну, а сокровища так и остались в пещере, – закончил Мурад, – хранимые тремя скелетами и ангелом смерти.

В ту ночь, когда Мурад рассказывал притчи в саду Дома Калифа, я в полной мере постиг сокровенную сущность Марокко. Я словно перенесся на много веков назад, прикоснувшись к древним основам, на которых зиждется современное марокканское общество.

Жители трущоб завернулись в одеяла, надели шерстяные шапки. Было холодно, но с первыми словами очередной притчи немота в членах проходила. Я был свидетелем публичных выступлений на севере Африки; здесь публика вела себя так же: кто-то вставал, кто-то бросал реплику с места или перекидывался парой слов с соседом.

В западном обществе во время представления принято сидеть смирно, а по окончании – вежливо хлопать, иное поведение сочтут верхом неприличия. Возможно, подобная чопорность возникла как следствие викторианского этикета; вне всяких сомнений, раньше Запад ничего подобного не знал. В марокканском же обществе сохранились порядки, свойственные британцам до эпохи правления королевы Елизаветы Тюдор. Когда в старом лондонском «Глобусе» давали шекспировские пьесы, среди зрителей считалось само собой разумеющимся ходить, выкрикивать замечания по ходу игры, вступать в диалог с актерами. Европейская публика тех времен имела много общего с современной марокканской: зрители реагировали непосредственно, принимая активное участие в театральном действе.

Жители бидонвиля слушали притчи как завороженные – они перенеслись в другой мир, в котором возможно все. Они испытывали те же чувства, что и я много лет назад, когда сидел с сестрами на обтянутом кожей бирюзовом диване и слушал отца.

Отец не раз говорил: притчи – часть драгоценного наследия человечества. Мы были еще совсем маленькими, а он уже посвящал нас в скрытый смысл притч, историй, сказок, помогал разобраться в них.

Отца удручал тот факт, что западное общество утратило всякий интерес к притчам. Он не мог взять в толк, почему западная цивилизация до сих пор игнорирует такое действенное в плане обучения средство. В конце концов, говорил он, вот же оно, только руку протяни.

Все – мужчины, женщины, дети – упрашивали Мурада рассказывать еще и еще. Что он и делал, закончив только с первыми лучами солнца, рассеявшими темноту. Когда публика, наконец, разошлась по домам, сад выглядел так, будто по нему промчалось стадо диких зверей.

Но разве это важно? Важно то, что волшебство подействовало – с помощью одного только воображения возник целый мир.

Я сидел в одиночке уже неделю, когда на рассвете ко мне заглянул один из охранников, молодой парень. Шепотом он рассказал мне, что я и моя съемочная команда не похожи на остальных заключенных, и наверняка нас схватили по ошибке. Если я скажу ему телефонный номер, он позвонит и даст знать, что нас держат в тюрьме. Я попросил его добыть из кабинета полковника мой мобильный и найти в нем номер моей сестры.

– Слишком опасно, – сказал охранник.

– Тогда дайте мне клочок бумаги и ручку – я напишу.

– Нет, это тоже опасно, – ответил он. – Вы скажите номер, а я запомню. Можете положиться на меня.

В наше время, когда у каждого есть мобильный, мы привыкли звонить друзьям или домашним, нажимая всего пару кнопок. В обычной жизни я, как и многие, с трудом запоминаю длинные номера. А уж после пребывания в одиночной камере… В итоге я вспомнил лишь номер сестры Рашаны. По какой-то причине я не сохранил его в мобильном, но довольно часто звонил ей, вот и запомнил.

На следующий день охранник позвонил по номеру, оставив на автоответчике сообщение: «Тахир Шах и его друзья живы».

Поначалу сестра ничего не поняла: с чего бы это кому-то звонить и сообщать, что с нами все в порядке? Разве только в том случае, если до недавнего времени наши жизни находились в опасности.

Она позвонила Рашане, которая к тому времени давно уже не получала от меня никаких известий и забеспокоилась. Раша-на связалась с моей сестрой, Сайрой, известной своим фильмом о положении женщин при режиме талибов.

Сайра ближайшим рейсом вылетела в Пакистан; она смогла достучаться до самых высокопоставленных чиновников. Ей было сказано, что нас действительно арестовали, но в какую тюрьму определили – неизвестно. Видимо, в Пакистане их немало.

Через две недели Сайра узнала: на следующий день, еще до рассвета нас депортируют из страны. Так и вышло. Охранник обрезал нам ногти коротко, до крови, сказав, что они нужны в качестве образцов ДНК для базы данных. Нам вернули одежду, велели подписать бумаги, подтверждавшие, что с нами хорошо обращались, и затолкали в самолет, направлявшийся в Абу-Даби с пересадкой в Лондоне. А вот багаж отправили в Норвегию, в Осло – похоже, пакистанские чиновники не в ладах с географией.

В аэропорте «Хитроу» нас сразу же отвели в сторону сотрудники британской разведки – группа офицеров в сером, – говорившие очень тихо, как будто опасались прослушивания.

Дома я пытался рассказать Рашане, что видел и чувствовал. Но понял, что мне не хватает слов передать всю глубину пережитой тоски и боли.

На следующий день Ариана спросила, где я был, почему мама так волновалась? Я рассказал ей, опустив кое-какие подробности – я решил, что Ариана имеет право знать. На следующий день школьные друзья Арианы уже были в курсе того, что ее папа сидел в тюрьме. С тех пор я, приходя в школу, ловил на себе косые взгляды их учительницы.

Мы решили – пусть все уляжется, предпочитая не касаться моей поездки в Пакистан. Я столько натерпелся, что хотел поскорее все забыть. Однажды рано утром я лежал в кровати. Еще не успев открыть глаза, я почувствовал тень Рашаны, склонившейся надо мной.

– Ангел хранит тебя, – произнесла она.

Я же не знал, как сказать ей, что я обратился за разрешением на въезд в Центральную Азию, намереваясь доснять фильм.

После выступления Мурада прошло несколько дней. Я вспомнил о туфлях и заглянул в мастерскую сапожника.

Сапожник приклеивал каблук-шпильку. При виде меня его взгляд потеплел.

Я спросил, готовы ли туфли.

Старик стянул с головы шерстяную шапку. Схватив мою руку, он крепко пожал ее.

– Я столько лет ждал случая поработать с такой превосходной обувью, как ваша, – признался он.

Повернувшись к стеллажу со множеством ячеек, он с превеликой осторожностью извлек пакет из мятой оберточной бумаги. Положив пакет на стойку, одну за другой вынул мои туфли. Они блестели как новенькие.

– В наши дни и конкурировать-то не с кем, – сказал он. – А раз так, к чему работать на совесть? Вот и обленились вконец.

Сапожник завернул туфли и пальцем со сломанным ногтем почесал под носом.

– Ленивые люди что раковая опухоль, – сказал он. – Мигом множатся. Не успеешь и глазом моргнуть, как вся страна охвачена этой заразой. Но когда заказчик вроде вас приносит такие вот туфли в обычную мастерскую вроде моей, появляется надежда на исцеление.

Сапожник надел шерстяную шапку и снова пожал мне руку.

– Вы оказали мне неоценимую услугу, – сказал он. – Благодаря вам я вновь испытал гордость от того, что я – марокканец.

На следующий день мне пришла записка от Сукайны – ее принесла Зохра. Записка была написана красными чернилами – Сукайна приглашала меня к себе на закате. Днем я сходил с Абдельмаликом в хаммам – массажист, орудуя рукавицей, в буквальном смысле слова сдирал с меня кожу. Процедура очищения настолько болезненная, что я во всеуслышание заявил – ноги моей здесь больше не будет.

Массажист лишь усмехнулся, обнажив сломанные зубы. Он не хуже меня знал: как бы ни было больно во время процедуры, от хаммама невозможно отказаться.

Когда мы отдыхали в предбаннике, я рассказал Абдельмалику о Мураде.

Он сказал, что слышал, как в Исландии вечером каждого четверга прекращают все телетрансляции – так правительство поощряет чтение. А еще у норвежцев появляется время, чтобы рассказывать в кругу семьи свои национальные исландские саги.

– Надо и нам в Марокко сделать также, – сказал Абдель-малик.

Я застал Сукайну у мастерской с мертвой курицей в руках. Убрав курицу в пакет, она сполоснула руки. Я не стал расспрашивать ее о только что совершенном жертвоприношении. Как знать, может, кому-то подобное средство и поможет.

Мы переступили через двуспальный матрац, в котором меняли набивку. Оказавшись за занавеской, Сукайна зажгла свечу и наклонила ее – три капли воска упали на пол.

– Я думала над вашим сном, – сказала она.

– Над тем, где казнь?

– Да.

– Он что-то означает?

– В нем начало события, развитие, но нет конца, – сказала Сукайна.

– Казнь и есть конец.

– Нет-нет, – возразила Сукайна, – конец еще не наступил.

– И что это значит?

– А то, что вы должны еще раз увидеть сон. Он все равно, что история, притча.

– Как это?

– Он рассказывает о том, что вы сами испытали.

– Но я никогда не летал на волшебном ковре!

Сукайна снова наклонила свечу – на цементный пол упали несколько капель.

– Сны что сказки, – сказала она, – а сказки что сны. Они – отражение друг друга, они врачуют беспокойный ум спящего.

Сукайна замолчала: за занавеской послышались звуки. Похоже, владелец двуспального матраца никак не мог договориться о цене. Когда шум стих, я спросил: почему Дар-Калифа кровоточит?

Сукайна глянула вдаль, поверх моей головы; ее огромные глаза походили на зеленый океан.

– Так вы еще не поняли?

– Нет.

– Ваш дом не такой, как остальные, – сказала Сукайна, – это не просто стены и крыша. Временами в доме чувствуется присутствие духа, бараки.

– Что-то я совсем запутался.

– Когда-то давным-давно Дар-Калифа отстоял далеко от Касабланки, – сказала Сукайна. – И пока дом еще не окружали трущобы, из сада открывался вид на океан. Дом приносил успокоение.

– В нем и сейчас спокойно, – сказал я, встав на защиту своего жилища.

– Раньше было гораздо спокойнее, – улыбнулась Сукайна.

– И все-таки не понимаю, к чему вы клоните.

Сукайна поправила головной платок.

– Дар-Калифа не просто дом, – сказала она.

Я смотрел на нее, изо всех сил пытаясь проникнуться ходом ее мыслей.

– Ну, а что же тогда? – спросил я наконец, теряя терпение.

– Это приют, – сказала она. – Приют святого.

Марван очень скоро стал неотъемлемой частью жизни в Дар-Калифа. На работу он приходил всегда вовремя, умел развеселить шуткой, а еще подружился с Мурадом. Да так, что уговорил слепого сказителя переселиться в свой дом в дальнем конце трущоб. Что было очень кстати – рядом с лачугой Марвана имелся огороженный пастбищный участок, куда и стала приходить публика, слушавшая Мурада.

Я беспокоился, как бы Осман и Медведь не ополчились на новенького. Сами-то они были родственниками, породнившись через жен, а в Марокко кровные узы крепче закаленной стали. Марван же мало того, что чужак, так еще и бербер. Однако к моему удивлению и немалому облегчению, сторожа приняли Марвана как брата.

Узнав Марвана поближе, я оценил его ум. На первый взгляд Марван казался ничем не примечательным плотником, исполнявшим обязанности сторожа, но на деле отличался острым умом. Марван рассказал, что нигде не учился, даже читать не умеет.

– Моим учителем была бабушка, – сказал он. – Все, что я знаю – от нее.

– Вот как!

– Мы жили в Азру, ходили с бабушкой гулять в кедровую рощу. Сестры учились в школе, а меня бабушка не отдала.

– Почему?

– Сказала: там меня научат читать.

– А что в этом плохого? – удивился я.

– Сразу видно – вы ходили в школу. Для нее чтение было проклятием – оно мешает думать. – Опиравшийся на грабли Марван вдруг замолчал. – Знаете, что я вам скажу?

– Что?

– Все те знания, которые у меня есть, я воспринял на слух. В жизни не прочитал ни словечка.

– И что же?

– А то, что благодаря этому я вижу мир совсем иначе.

В восточной культуре, к каковой вне всяких сомнений относится и Марокко, очень ценится умение забывать себя ради других. На Западе о таком качестве редко вспоминают и еще реже понимают. Делая добро, следует оставаться в тени, идя по жизни, следует ступать осторожно и в первую очередь помнить об окружающих – пусть даже это совершенно незнакомые люди, и лишь во вторую – о себе. В арабском мире самость является преградой, мешает развитию. В Марокко я встречал таких, кто в повседневной жизни руководствуется этим принципом – забывать себя ради других. На мой взгляд, это самое ценное качество, к нему я, может, и тщетно, но стремлюсь. Мне подумалось: вдруг притча, которую я ищу, каким-то образом связана с этим качеством.

Как часто бывает, учителями выступали те, кто окружал меня.

Однажды утром я спросил Зохру: не попадалась ли ей на глаза банкнота в сто дирхамов? Кажется, вчера она лежала у меня в кармане брюк.

Взволнованная Зохра обещала поискать. И быстро поднялась наверх. А когда спустилась, в руках у нее была смятая банкнота.

– Вот, месье, – сказала она, протягивая деньги.

Я поблагодарил ее.

Днем Рашана нашла те самые сто дирхамов, которые я «потерял»: бумажка лежала на ночном столике возле моей кровати. Очевидно, Зохра готова была пожертвовать собственными деньгами, причем, немалыми – больше десяти долларов, чтобы исправить мою небрежность.

Отец стремился жить так, чтобы в первую очередь думать о других. Он редко говорил нам, детям, об этом прямо, старался подвести к этой мысли исподволь. Как в путешествии, когда нет карты и название конечного пункта неизвестно. Истории, сказки, притчи, в основу которых заложены традиционные ценности, и были тем самым маршрутом, который вел к конечной цели.

Помню, как-то наше семейство прибыло в Танжер. Мне дали монетку – на карманные расходы. Мы остановились возле рынка – купить фруктов. И я заметил у обочины безрукую женщину, просившую милостыню. Перед ней стояла миска. Жалея женщину, я подошел и бросил в миску монетку.

Уже в машине я рассказал родителям о своем поступке, справедливо ожидая похвалы. Но отец нахмурился.

– Никогда не подавай милостыню из тщеславия, – сказал он. – Творя благие дела, о себе не думают.

Лишь после смерти отца я узнал о том, какое участие он принял в судьбах других. Прослышав о его кончине, мне написали те, кому он помог – о его помощи они узнали много спустя.

Помню самое необычное из благих деяний отца – пожертвование, связанное с именем британской королевы.

Во время государственного визита по странам Среднего и Ближнего Востока королева Елизавета II преподнесла в дар главе арабского государства протокольный подарок – свою собственную подписанную фотографию в серебряной рамке. За завтраком отец прочитал об этом в газете и возмутился. В арабском мире такой подарок рассматривается как неуместное проявление самости. Отец снял со счета в банке крупную сумму, купил подарок, гораздо более достойный главы арабского государства, и отправил его от имени британской королевы.

Однажды утром Марван проходил мимо меня; я в это время сидел с книгой. Будучи человеком общительным – не то, что Осман или Медведь, – Марван подошел и поздоровался со мной за руку, пожелав мира.

– Что вы читаете? – поинтересовался он.

– Скандинавские саги.

– И как они вам?

– Ничего, очень даже ничего.

Марван поднес палец к глазу.

– А вот здесь? – спросил он. – Здесь как?

– Ты имеешь в виду глаза?

– Ну да.

– Тоже ничего.

– Но ведь это совсем иное.

– Иное?

– Одно дело – читать, и совсем другое – слушать.

Марван работал у нас уже несколько недель; все это время я нет-нет, да и возвращался в мыслях к этой интересной личности. Марван вырос в обществе гораздо более древнем и в некотором отношении чистом, нежели я. В моем мире неграмотность порицают – считается, что не умеющие читать многое теряют, так как не могут воспользоваться кладезем знаний, хранящихся в книгах. В какой-то степени это так. В самом слове «неграмотный» уже содержится отрицание.

С другой стороны, неграмотность на заре существования человечества не помешала нам, людям, стать такими, какие мы есть. Если отсутствует письменность, остается только память. Вместо того, чтобы прочитать, человек полагается на тех, кто владеет информацией – на сказителей.

Изначально большинство племенных и кочевых сообществ не имели письменности. И в итоге от этого только выиграли. И в учебе, и в развлечениях – они всегда были вместе. Они собирались вокруг костра и слушали сказителя, носителя мудрости всего племени. Традиция устной передачи знаний совершенствовалась, сглаживались все шероховатости – так со временем обкатываются камни в реке. У информации, передаваемой сказителями, существует еще одно измерение – слушатель воспринимает ее не глазами, а ушами. Сядьте у костра и, глядя на языки пламени, прислушайтесь к рассказчику – ваше воображение понесется вскачь.

Где только я ни встречал сказителей, творящих свою магию: в дебрях перуанской Амазонки, в турецких чайных, в Индии, Афганистане… Я видел их в Папуа –Новой Гвинее и Патагонии, в Кении, Намибии и Казахстане. И неизменно происходит чудо. Они балансируют на туго натянутом канате не толще волоса, удерживаясь между правдой и вымыслом, обращаясь к глубинам нашего подсознания. Им невозможно противостоять. Очаровывая слушателей, они передают знания, мудрость. Так в свое время учился и Марван.

Поучительные истории – единая валюта всех народов, они построены по одним и тем же принципам. Необъяснимо, но факт: похожие притчи обнаруживаются на разных континентах, разделенных морями и океанами. Откуда одни и те же сказки в Исландии и доколумбовой Америке? Как вышло, что Золушка – персонаж, знакомый не только европейцам, но и индейскому племени алгонкинов?

Отец не раз говорил – благодаря притчам человек убегает от повседневности, но эти же притчи позволяют раздвинуть границы ума. Отбросьте условности, дайте волю воображению, и ваш ум достигнет новых высот.

– Научись пользоваться глазами так, будто это твои уши, – говорил отец, – и прикоснешься к древнему наследию человечества – кладезю снов для пробудившегося ума.