Одна из особенностей Запада, которая вызывает во мне отторжение, это потребность в навешивании на человека ярлыков или бирок. Не важно, что это за классификация и по какому признаку, однако в западном обществе, даже если вы отправитесь на какую-нибудь конференцию с табличкой «двуногий бабуин» на груди, люди посмотрят на нее и скажут: «Чудесно»; они пожмут вам руку, будут счастливы и оставят вас в покое.

Очевидно, что в некоторых ситуациях или организациях необходимо делить людей на категории и вешать на них ярлыки. В армии необходимы какие-то знаки отличия, указывающие на звания, иначе будет непонятно, кто есть кто. В больницах все носят опознавательные знаки, чтобы вы знали, врач перед вами, сестра, анестезиолог или кто-то еще. Я не выступаю вообще против какой бы то ни было категоризации или именования всех и вся в любых ситуациях. Подобная процедура необходима и полезна до тех пор, пока выполняет свои функции и не переходит в такую стадию, когда при появлении человека (эта тенденция особенно развита среди американцев) окружающие первым делом пытаются выяснить, кем – а главное, чем – он является. «Я Джо», – хорошо, понятно, вы отвечаете: «А я Фрэнк», – чудесно. Я – «Директор по утилизации мусора в Нью-Йоркском коллекторе» или типа того, и вы должны ответить: «А я инженер в углеводородной промышленности». Все, больше он ничего знать не хочет, поскольку ему уже ясен ваш статус. Если он занимается тем же делом, то будет говорить с вами о бизнесе; если он продает, а вы покупаете – он будет продавать; если вы продаете, а он покупает – он будет покупать. Все понятно, и в такой практике вроде бы нет никакого вреда.

Тем не менее, когда нечто похожее происходит, – не важно, в социальном или каком-либо ином контексте, – это свидетельствует об отсутствии качества чувствительности или способности выносить суждения; отсутствии того, что в британском английском называется «nous» или просто «чутье». Когда вы смотрите на человека, так называемое «чутье» не сообщит, что он Главный Инспектор парковочных счетчиков в Вестминстере. Если бы так и было – чудесно, вы сделали бы себе состояние как ясновидящий. Но, допустим, вы смотрите на человека, он хорошо одет и вежлив, и возникает мысль: «Да, этот человек обладает чувством вкуса и умеет себя вести»; кроме того, у него может быть кейс из крокодиловой кожи «от Гуччи» – значит, он что-то из себя представляет. Это тоже ярлык.

Хорошо, итак, вы отмечаете, как человек одет и как он себя ведет, но в особой ситуации, когда вы хотите или должны вступить с ним в контакт или, как я говорю, в «безмолвный разговор», вам не нужно знать, что он полицейский или пилот. Вам интересна сущность человека, качество его реакции на ваши слова, его способность к пониманию, и то, как вам самим реагировать и слушать, что он скажет. Люди все более осторожны в общении с окружающими, все более щепетильны в выборе манеры беседы и темы для разговора – или в силу собственной застенчивости, или потому, что не знают, какую общую тему могли бы обсудить с другим человеком. Причина в том, что человек зачастую не пользуется своей естественной способностью сканировать, оценивать собеседника. Он замечает, как люди одеты, как себя ведут, как говорят: то есть определяет их социальное и финансовое положение, образование и т.д., – но не умеет смотреть глубже, и это беспокоит его. Он говорит: «Я не знаю, как задать тон, как нащупать главное». Неправда, дело не в том, что кто-то не знает, как это сделать – он просто не позволяет себе правильно действовать; не позволяет своему чутью или здравому смыслу реагировать на ситуацию.

На вечеринке или общественном мероприятии всем все понятно, можно говорить с кем угодно о чем угодно; совсем не обязательно оглядываться по сторонам, ища кого-то, с кем можно завести осмысленный разговор, скажем, об астрофизике. Если в настоящий момент вы не способны думать ни о чем другом – ради Бога, но это уже ваши проблемы.

Относительно суждений важно понимать следующее: человек по необходимости выносит большое количество поверхностных суждений, но не нужно бояться давать себе возможность и простор развивать собственные внутренние оценки, которые есть у каждого, но используются все реже и реже, потому что для этого возникает все меньше возможностей.

За день вы обычно встречаете двадцать-тридцать человек, учитывая кондуктора в автобусе, водителя такси и т.п. Я не хочу сказать, что чем больше серьезных осмысленных разговоров с каждым встречным, тем лучше; люди, стремящиеся к этому, – а они действительно существуют, – могут быть ужасно надоедливыми. Я говорю о другом: бывают ситуации, в которых человек может вдруг почувствовать проблеск контакта. Если он достаточно мудр, то не будет пытаться дать этому какое-то имя, поскольку он снова попадет в ловушку «ярлыков»: «Я почувствовал ненависть, интерес, высокомерие» и т.п.

Да, возможно кто-то и проявляет высокомерие, раздражение или негативное отношение, но, повторюсь, если вы выносите суждение о человеке, основываясь на эмоциях, то можете ошибиться. Да, я говорю, что в глубине каждого скрыто умение анализировать, идентифицировать различных людей и контактировать с ними, но это не означает, что все постоянно используют доступные им средства оценки. Простой пример – вы рассказываете: «Я недавно говорил с таким-то на совершено нейтральную тему, и он показался мне очень нервным». Хорошо, но почему вы подумали, что он нервничал? Что-то внутри вас ощутило это или ваш вывод основан на анализе каких-то действий, поведения, слов собеседника, которые напомнили вам самого себя в нервном состоянии, и вы, зная, как это происходит с вами, подумали: «Я делаю то же самое, когда нервничаю, значит нервничает и он?» Может быть, в его поведении не было особого спокойствия, но из этого не следует, что он был готов лезть на стену от волнения.

Итак, я хочу сказать, что есть правильные чувства, правильные оценки и суждения, а есть случаи, когда все это – просто ваша субъективная проекция: «Тот человек вел себя враждебно и агрессивно». Так чем его поведение было – враждебностью, агрессивностью или защитой? У некоторых людей бывает, что чем больше они защищаются, тем больше проявляют враждебность и агрессию.

Очевидно, что по мере развития контакта с человеком, у вас появляется больше возможностей наблюдать за ним в разных условиях и ситуациях. В то время как вы физически, психологически, социально и в других аспектах находитесь в одном положении, другой человек может находиться в совершенно ином; изменить позицию – ваша задача. Тем не менее, сказать «Думаю, я понимаю его лучше» можно только после нескольких встреч с индивидом. Говоря «понимаю», большинство людей, скорее всего, подразумевают некое знание: «я узнал его».

Фактически они говорят: «Я начал лучше чувствовать такого-то, его мысли, взгляды и т.п. Я начинаю ближе его узнавать, и я понимаю – если он ведет себя определенным образом, то это не просто случайность; к сожалению, подобное происходит с ним все время».

Узнать кого-то, пойти дальше внешней маски: ботинок «от Гуччи», галстука «от Сулки» и т.п. – это вопрос контакта и использования интуиции. Некоторые люди очень серьезно относятся к галстукам, но эта деталь туалета ничего не скажет о вкусе человека. Ботинки «от Гуччи» могут быть удобней, чем от «Маркс&Спенсер», но все это не имеет какого-то определяющего значения. Я говорю о более глубоком контакте, не на коммерческом уровне.

На более глубоком человеческом уровне полезней позволить контакту углубиться (если, конечно, контакт на более поверхностном уровне уже установлен). Эту технику необходимо использовать, и она имеет продолжение и развитие. Вы спросите – зачем, для каких целей и как долго делать это? Надо ли продолжать изучать человека на все более и более глубоком уровне? Не обязательно, все зависит от требуемого уровня контакта. Вы можете достичь определенного уровня общения с человеком, и в течение долгого времени контакт будет оставаться на одной точке и никуда дальше не продвигаться. Но и на этом уровне контакт будет совершенствоваться, «упражняться», и будет становиться сильнее. Именно на такой основе каждый раз строятся контакт и взаимоотношения.

Это не означает, что надо упорно продолжать углубляться в человека до бесконечности, доведя себя до состояния, когда вы вполне резонно спросите: «Боже мой, вы хотите сказать, что каждый раз, когда я встречаюсь или разговариваю с каким-то человеком, я должен копаться в нем, как психиатр, вскрывая все более глубокие пласты»? Нет, после того, как вы достигнете достаточной глубины, движение будет продолжаться по инерции. Но в Традиции все подобные вещи, будь-то изучение чего-то, изучение использования чего-либо, изучение функций позитива, представляют собой техники, и самое сложное в них – начало, поскольку вначале требуется преодолеть обусловленность, забыть все, что в тебя вдалбливали в течение последних двадцати лет.

Существуют разные виды обусловленности, и нет никакого смысла бороться с ней, это лишь вызовет нервозность и внутреннее напряжение. Вы не меняете один набор обусловленностей на другой, такая задача не представляет особого труда и называется «промывка мозгов»: то же самое, что и двадцать лет обусловливания, но втиснутые в три месяца или в год. Вам силой навязывают определенные исходные предпосылки, идеи, взгляды, что по сути и является обусловливанием.

Вы скажете: «В Традиции нам предлагаются новые мысли, новые исходные предпосылки, новые способы накопления и использования энергии и так далее. Разве это не замена одного обусловливания на другое?» Ответ: нет. «Тогда, возможно проводится замена одного способа мышления другим?» – скажете вы. Да, это так; разница – и очень существенная – в том, что происходит не просто замена, ведь заменять значит забирать одно и давать другое. Разница между изучением с использованием техник Традиции и обусловливанием в том, что у вас есть время, техники, контакт, энергия, и возможность рассмотреть их, прочитать, продумать, проделать это в собственном темпе, попробовать и сказать: «Да, оно работает». Здесь нет обусловливания, скорее это использование инструментов, которые вам даются – даются особым способом, который позволяет сначала увидеть, как инструменты работают для вас, и только потом принять их.

Обусловливание – это телевидение. Каждые десять минут на вас обрушивается: «Используйте это для лица, это – для ног, а это – для вашей машины» или вроде того; и они давят, навязывают вам свое предложение. Потом вы идете в магазин и говорите: «Мне нужно что-то для волос. Я возьму «Слоббо», потому что вчера видел его по телевизору». Сколько собственного опыта и сознательных размышлений вы вложили в этот выбор? Если вы всегда пользовались «Слоббо» и он вам подходит, то вы можете сказать: «В данном случае нет обусловливания, потому что я уже попробовал это средство и знаю, что оно мне подходит, все хорошо», – подобные примеры я не отношу к обусловливанию.

А теперь слегка отвлечемся от темы и коснемся очень важного момента. Допустим, человек изучает какие-то новые исходные предпосылки, изучает различные идеи, способы применения и привлечения энергии, исследует себя – верно ли, что он в таком случае просто составляет бесконечные списки интересных, важных, полезных вещей, то есть беспорядочно накапливает информацию, в надежде, что хоть что-то из этого ему пригодится? Нет. Он должен учиться множеству вещей, выполняя упражнения, вступая в контакт, занимаясь дыханием и другими практиками; но, кроме того, он должен пользоваться тем, что изучает. Притчи о Насреддине в семидесяти пяти процентах случаев показывают нам, что герой применяет определенную методику; он использует техники, которые соответствуют обстоятельствам – в роли мудреца, идиота, мужа-подкаблучника и т.п.

Приведу пример, который действительно имел место – я разговаривал с одним человеком и упомянул о том, что насреддиновские истории содержат в себе учения, что в них присутствует обучающий элемент и что такие материалы можно использовать, а он ответил: «Ну, со мной никогда не происходило ничего подобного». Я долго говорил с ним об этом. Возьмем, например, какую-то притчу о Насреддине, в которой он со своим ослом движется из Шираза в Тегеран и с ним происходит то или другое, он что-либо говорит или делает. Маловероятно, что большое количество людей будет в то же время путешествовать по этой же дороге в похожих обстоятельствах, с ослами и тому подобным, стремясь в точности повторить опыт Насреддина. Но, если рассматривать упомянутый случай в контексте другого места и времени, слова героя или его действия в той ситуации могут оказаться столь же применимыми на Кингс-Роуд или бульваре Сен-Мишель, как и на дороге между Дамаском и Тегераном.

На самом деле, притча представляет собой довольно сложную конструкцию, которая создается с целью донести до вас зерно, суть истории – и именно эта составляющая притчи должна остаться с вами. Реакции Насреддина, его взаимодействие с другими людьми, то, как он использовал ситуацию, победил или проиграл – какое все это имеет применение? Очень простое, ни одна из насреддиновских историй не является настолько сложной, чтобы вы не смогли воспользоваться ею или понять ее. Все эти истории обеспечивают нас небольшими примерами действий простого человека, простых человеческих стремлений, успехов, неудач. И если извлечь их из буквального контекста, они могут быть применены в самых разнообразных жизненных обстоятельствах.

Это лишь один пример использования различных материалов, поскольку в рамках Традиции данный процесс представляет собой непрекращающуюся функциональную активность. Суть не в том, кто соберет больше книг или даже выучит больше притч о Насреддине; все материалы будут бесполезны, если вы не сумеете ими воспользоваться.

Конечно, не нужно пытаться применить все сразу. «Минутку, возникла определенная ситуация – сейчас посмотрим, какая насреддиновская история подходит в данном случае!» В этом нет нужды. Возможно, такая история найдется, возможно – нет. «Притчи о Насреддине нужно применять в любой ситуации!» – вовсе не обязательно. Модификация открывающего гамбита Карпова, – допустим, ферзь на B3, пешка на E3 – это все равно шахматы.