Арабы и их наследники создали одну из самых ярких и богатых мировых культур – разнообразную, насыщенную и абсолютно уникальную. Местами в ней зияют крупные пробелы – например, в области изобразительных искусств и драматической литературе, – но в целом ее сложность и многогранность имеет мало соперников в истории. В числе неевропейских культур рядом с ней можно поставить только Древний Египет, Персию, Индию, Китай и Японию, хотя и в этом ряду она займет одно из первых мест.

Этот факт кажется особенно удивительным, если вспомнить, что, за исключением поэзии, мусульманская культура до Багдадского халифата была полностью заимствованной. Искусство и наука кочевников и бедуинов расцвели на обломках греческой и персидской цивилизаций, в меньшей степени – индийской. Главная сила арабов была в удивительной восприимчивости, почти всеядности, с которой они поглощали чужие достижения, переделывая их на мусульманский лад. Это выглядело как перевод культурного багажа целых народов на другой язык, в буквальном и переносном смысле. Вооружившись исламом, арабы словно пробудились от тысячелетнего сна, заразились философской и научной мыслью, страстью к путешествиям, жаждой впечатлений и интеллектуальной новизны. Одним прыжком они выбрались из пустынь Аравии на огромный исторический простор, расширив свой кругозор с размеров кочевого племени до всего обитаемого мира.

Соседство Персии сыграло в этом важную, если не решающую роль. Со времен Аббасидов исламская культура шла двумя сросшимися стволами – персидским и арабским, неуловимо переходившими один в другой. В этом сложном переплетении трудно определить, какая линия была главной, но очевидно, что персидская составляющая со временем только возрастала: пик культурного расцвета в мусульманском мире приходится именно на персидские династии.

Более позднее поглощение исламом тюркского мира было уже не таким легким и удачным. Вместо ухоженной персидской розы мусульманам пришлось иметь дело с верблюжьей колючкой, которую было очень трудно проглотить и переварить. Уже вторжение Буидов показало, до какой степени варварским и примитивным может быть правление чужаков с севера. Буидские эмиры хорошо воевали, но не умели читать и писать, а их понятия о культуре было очень смутными.

Сельджуки оказались еще большими дикарями и варварами, чем Буиды: их империя рухнула раньше, чем они успели научиться грамоте. Почти все тюркские правители того времени были мало образованы и не знали арабского. Они ввергли исламские государства в хаос постоянных переворотов и войн. Уровень литературы и культуры в халифате заметно упал, и не только в количестве создаваемых книг – их по-прежнему писалось очень много, может быть, даже больше, чем раньше, – но еще более в качестве. В это время мусульманские авторы писали строго по шаблонам, следуя традициям, бесконечно сортировали и классифицировали классические книги, комментировали комментаторов и компилировали компиляторов. Происходило то же самое, что во всех законсервировавшихся внутри себя средневековых культурах, вроде поздней Византии и Китая.

Это не мешало сельджукам и унаследовавшим их власть тюркским династиям быть покровителями искусств. При дворах тюрок жили крупнейшие из персидских поэтов Фирдоуси, Саади, Низами и Хафиз. В XIII веке тюркский стал третьим литературным языком после арабского и персидского. Арабский считался ярким, персидский – глубоким, тюркский – простым и естественным. Некоторые литераторы – например, Хусам ад-Дин Хасими, – писали стихи сразу на трех языках.

Языки. Считается, что арабский язык в мусульманском мире был тем же, что латинский в Европе, – языком религии и науки. Роль персидского была больше сходна со французским, это язык культуры. В речи персов ценили изящество, живописность, красочность; тюрки были более грубоваты, основательны и лаконичны. В то же время персы славились как ученые и считались лучшими астрономами в Китае, а в Византии персидских астрономов переводили на греческий.

Следом за дикими тюрками пришли еще более дикие монголы. Монголы совершали человеческие жертвоприношения. В некоторых городах они уничтожали всех жителей, кроме ремесленников, которых уводили в рабство. В этом сказывался свойственный монголам практицизм. Будучи кочевниками, они не селились на завоеванных ими территориях, а брали с них все, что могли взять. Это заставило их усвоить арабо-персидскую административную систему, которая была безупречна с точки зрения сбора налогов.

Монголы до эпохи завоеваний не имели письменности. Только Чингисхан начал обучать письму знатных юношей, включая собственных сыновей, позаимствовав алфавит у уйгуров. Какой-то ученый уйгур, захваченный в плен, завел при его дворе бумажную канцелярию. Чингисхан наделся, что следующее поколение монголов будет культурным и образованным и сможет управлять империей без помощи ученых инородцев. Сам Чингисхан не знал никаких языков, кроме монгольского. На деле его преемники во всех культурных вопросах полагались на уйгуров, персов и китайцев. Они были почитателями культуры, но не ее создателями.

Монголы грабили персов и арабов их же руками, но при этом укрепляли власть на местах, делали жизнь более стабильной, развивали связи с соседними областями. В конце концов, они приняли ислам. В результате владычество монголов не привело к угасанию культуры, а в чем-то ее даже укрепило, хотя довольно однобоко.

Монгольские ханы покровительствовали медицине, математике, астрономии, считая все это полезным для страны. Внук Чингисхана Хулагу, завоевавший Персию, построил в Мераге прекрасную обсерваторию, самую современную по тем временам. При монголах росли новые и старые города, возводились роскошные мечети, вроде мечети Олджейту в Султании. Ильханский вазир Рашид ад-Дин с многочисленными помощниками, включавшими двух китайцев и одного французского монаха, написал в XIV веке огромную всемирную историю, в которой собрал сведения об истории всех известных ему народов, причем именно в том виде, в каком эти народы сами ее себе представляли.

После завоевания монголами некоторые старые династии сохранили свое существование и возродились позже, давая приют небольшим островкам культуры. При Салгуридах (XIII век) жил Саади, при Музаффаридах (XIV век) – Хафиз. В Ширазе, оставшемся не захваченным монголами, трудились знаменитый астроном Кутб ад-Дин (XIV век) и архитектор Кавам ад-Дин (XV век).

При Тимуре и Тимуридах продолжался развал и одновременно расцвет культуры. Тимур остался в истории воплощением безжалостности. Он уничтожал население целых городов, выкладывая из них свои знаменитые пирамиды из черепов. В то же время он был великим строителем. Он возводил огромные здания, превосходившие все, что создавалось до него в Средней Азии и Персии. Его оросительные системы до сих пор удивляют своими масштабами. Тимур был архитектурный визионер, фантазировавший о немыслимых и невозможных зданиях, которые в принципе никто не мог построить. Ни одно из его строений не дошло до наших дней, все превратилось в руины.

Внук Тимура Улугбек не снискал славу великого воина и варвара-убийцы, зато создал в Самарканде и Герате центры культуры, куда стекались ученые и поэты со всех концов света. Именно при нем в Бухаре было построено медресе с отчеканенной на фасаде надписью, где стремление к знаниям объявлялось прямой обязанностью всех мусульман. Сам Улугбек считался выдающимся астрономом, под его руководством был составлен самый полный каталог звезд средневековья, названный его именем. Но этот просвещенный царь был скорее исключением – после его смерти высокая культура быстро рухнула, так же, как и построенная им обсерватория.

Позже при Султан-Хусейне особенно ярко расцвел Герат, где жили поэт Джами и историк Мирхонд (XV–XVI в.в.). Щедрым меценатом и поэтом в одном лице был знатный вельможа Мир Алишер Навови, писавший одинаково хорошо стихи на персидском и турецком. Примерно к этому же времени относится творчество султана Бабура – тимурида, сбежавшего от узбеков в Индию. Его знаменитая автобиография, написанная на турецком, является образцом простоты и здравого смысла, которых так не хватало поздней мусульманской прозе.

Но, в конечном счете, мусульманская культура так и осталась средневековой и не совершила тот скачок, который произошел в Европе в эпоху Ренессанса. Почему это произошло?

Возможно, потому, что наука и культура арабов носила отвлеченный характер и мало влияла на практическую жизнь. У мусульман почти не было технических новшеств, а красноречие ценилось выше реальных знаний. Философы рассуждали об идеальном государстве, а халифы тем временем правили по своему усмотрению. Ученым платили ничтожно мало по сравнению с чиновниками: уже по этому можно судить, что они были только изящным завитком на теле государства, который его украшал, но в котором оно не особенно нуждалось.

Развитие мусульманской культуры остановилось к XIV веку, дальше шло только усвоение и переработка старого. Арабы и другие мусульмане замкнулись в себе так же, как китайцы или индийцы: их не интересовало то, что происходило за пределами их собственного мира, они не считали нужным у кого-то учиться или познавать что-то новое. Все сводилось к комментаторству, компиляциям, красноречию и бесконечной пересортировке уже накопленных знаний. Внешняя широта интересов – зоология, ветеринария, ботаника – оборачивалась неразборчивой всеядностью. Мысль ислама потеряла цельность и раздробилась на множество мелких частиц, поверхностно ярких и пестрых как мозаика.

Когда знакомишься с мусульманской литературой, поражает плодовитость авторов и общее количество написанных арабами, персами и тюрками книг, которые исчисляются многими тысячами. Многие из них представляют собой просто переделку или компиляцию старых трудов. В этой мешанине часто уже трудно установить подлинное авторство, оригинальность текста, новизну идей. Редко кто задавался целью написать что-то действительно свежее и уникальное, не встречавшееся у других. Географ аль-Мукаддаси был одни их немногих, кто считал возможным описывать только те места, в которых побывал сам и исследовал лично. Йакут с гордостью подчеркивал, что его литературно-биографический словарь не имеет ничего общего с предыдущими. Но это были скорее исключения, тонувшие в море переработок, заимствований и обобщений ранее известного.

Конечно, упадок мусульманской культуры наступил не сразу. Греческий турок в XVI веке построил мечеть Селима II в Адрианополе, в XVII веке жили великие географы Хаджи Халифа и Эвлия Челеби, шах Аббас в то же время создавал великолепные постройки в Исфахане, а Великие Моголы возводили Тадж-Махал и другие архитектурные шедевры. Но в целом в мусульманских государствах становилось все меньше культуры и все больше религии и войн.

В конце концов, охваченные религиозным рвением мусульмане забыли собственную культуру, впав в безразличие ко всем светским знаниям и достижениям, накопленным за столетия своей истории. Большинство научных и литературных трудов было утеряно или забыто, рукописи, которые никто так и не удосужился напечатать, до сих пор пылятся в архивах, никому не нужные и не интересные. Религиозность и благочестие в исламе вытеснили все.

В мусульманском мире исчезла какая бы то ни было динамика. Если бы не Европа, он мог бы существовать в том же неизменном виде еще тысячи лет. Китай изобрел книгопечатание, Корея – металлический шрифт, но ни в одной азиатской стране не было распространено массовой печати книг. Ни турки, ни персы не испытывали в этом нужды. Все было установлено раз и навсегда, книгопечатание лишь вносило сомнительные перемены в мусульманское образование, основанное на древних, освященных религией традициях. Турки только в XVIII веке стали широко печатать книги, после длительной богословской дискуссии, позволительно ли это с точки зрения ислама. В итоге к XIX веку европейцы знали мусульманскую культуру едва ли не лучше, чем сами мусульмане.

Для движения общества вперед важно было не только делать открытия, но уметь и хотеть ими пользоваться. Это ярче всего сказалось в решающей экономической и военной схватке Европы и Великой Порты. Турки быстро перенимали военную технику европейцев, их армии были оснащены не хуже европейских, и все же они проигрывали во всем. В Азии не было развития мысли, научного прогресса, страсти к экспериментам и безграничной жажды знаний. Турки знали порох, но только в Европе изобрели огнестрельное оружие. Османы ничего не создавали сами, а только подражали тому, чего не понимали и чего не хотели понимать.

Тяжелым ударом для мусульман стал захват европейцами морского торгового пути с Индией и Китаем. Это было следствием великих географических открытий и общего духа предприимчивости и энергичного освоения мира, свойственного западной культуре. Европейские корабли обошли Африку и оказались в Азии с той стороны, где их не ждали. Турки, кода-то очень сильные на море, не сумели создать равноценный флот. Подражая европейцам, они отправили к Индии свою флотилию, но потерпели неудачу и больше не делали новых попыток.

И все-таки причины упадка мусульманской культуры не совсем понятны. Одни считают, что к этому привел религиозный авторитаризм, другие, наоборот, утверждают, что культурный упадок привел к религиозному авторитаризму. Возможно, проблема заключалась не в исламе – христианство могло быть не менее консервативно – а в национальных особенностях и общем духе цивилизации. Этносы, как и личности, индивидуальны в своих склонностях и вкусах. Именно поэтому ислам так легко распространился и, что еще важнее, так прочно закрепился только на определенных территориях. Мусульманская вера сравнительно быстро принималась персами, тюрками (сельджуки захватили арабский мир, уже будучи мусульманами) и берберами, но совершенно не усваивалась китайцами, греками или индийцами. У народов, приверженных к исламу, не было стремления исследовать природу вещей и выходить за пределы привычного, как не было его и в античности. Но это всего лишь одна из многих гипотез, освещающих часть картины и не способных охватить всю панораму в целом.

Нельзя не упомянуть и о влиянии ислама на культуру Запада. На эту тему написано много книг, и спорить здесь особо не о чем. Можно долго перечислять все заимствования и присвоения Европы у арабов, от морских терминов до поэзии и медицины. «Медицинский канон» Ибн Сины считался вершиной врачебной науки не только на Востоке, но и на Западе. Восточную интерпретацию античной культуры в средневековой Европе знали лучше, чем ее оригинал. Европейцам было проще заимствовать ее у живых арабов, чем копаться в мертвом прошлом: настоящая жизнь всегда важней. Главную работу грека Птолемея «Мегисте» («Величайшее») в Европе знали не в оригинальном греческом варианте, а в обратном латинском переводе с арабского с дважды искаженным названием: Мегисте превратилось в арабское аль-Маджисти, а из него – в загадочный латинский Алмагест.

Если бы не Возрождение и невероятный всплеск научных знаний в XV–XVII веках, Европа, возможно, так бы и осталась плестись в тени восточных мудрецов, а их портреты в халатах и чалмах красовались бы сегодня во всех европейских университетах.