Сторонники суфизма всегда горячо отстаивали его внутреннее единство с исламом. Они утверждали, что его сходство с другими эзотерическими течениями обманчиво, что он целиком растет из сути ислама и является для него тем же, чем душа для тела. Богословы представляли тасаввуф как необходимую составляющую мусульманской веры, ее третью часть – ихсан (наряду с иманом, внутренней верой, и исламом, ее внешним выражением). Имам Малик говорил: «Кто стал факихом и не стал суфием, тот будет грешником; а кто стал суфием и не стал факихом, будет еретиком».

Но если взглянуть на суфизм со стороны, становится заметно, что в нем намного больше общего с другими мистическими школами, чем с исламом. Мусульманская догма для суфизма только форма, в которую он вкладывает собственное, чисто эзотерическое содержание. Всего его цели, методы, понятия и устремления гораздо ближе к иноверческому мистицизму, чем к Корану и исламскому вероисповеданию, основанному пророком Мухаммедом.

Для любого эзотерика христианский, буддийский или мусульманский мистицизм – это прежде всего мистицизм, а не христианство, буддизм или ислам. Мистический настрой одинаков во всех религиях и может появляться в любой из них, сохраняя свой главный признак – полное умаление человека в Боге. Либо ты Бог, либо безбожник, третьего не дано: это взгляд именно суфиев, мистиков, а не всех мусульман. Обычный мусульманин – то же, что прихожанин христианской церкви, который живет мирской жизнью, но старается следовать заповедям Божьим, кается в своих грехах и исполняет таинства. Полного растворения в Боге от него не требуется, это прерогатива мистиков.

Какой аспект философии и веры ни возьми, суфии и другие эзотерики проявляют удивительное сходство. Даже там, где догматы ислама, христианства или буддизма радикально расходятся, мистики разных конфессий легко находят точки соприкосновения. Христианское Боговоплощение, например, в тасаввуф не имеет смысла, поскольку для суфиев человек – лишь творение, отвлекающее от Создателя. На суфийском пути нельзя приблизиться к Богу, не потеряв себя: все человеческое должно быть упразднено, растворено в Боге. Но точно так же думали и христианские мистики. Для них Боговоплощение было нужно только для того, чтобы для человека открылся путь к Богу, после чего все человеческое должно исчезнуть, растаять в Абсолюте. Исходя из противоположных предпосылок, мистики обеих вер приходили к одной и той же практике. «Духовное делание» и достижение экстаза были для них важней догматов, как бы они ни пытались убедить в обратном себя или других.

Традиционалисты всегда чувствовали отчужденность мистиков от основной доктрины и относились к ним настороженно или враждебно. Поэтому суффизм в исламе воспринимался двойственно, иногда в прямо противоположных направлениях. Сунниты упрекали суфиев за богословские нововведения, пренебрежении к религиозным правилам, симпатии к христианству и склонность к шиизму (суфии могли быть и шиитами, и суннитами, поскольку тасаввуф – это мистическая надстройка, не замечающая такие «мелочи»). Особенно ревностные консерваторы в лице салафитов прямо обвиняли суфиев в неверии и безбожии, считая, что они не имеют никакого отношения к исламу. Одного из самых авторитетных суфиев, Ибн Араби, признавали отступником от веры, а аль-Халладжа, стоявшего у истоков суффизма, казнили за богохульство.

Дух и ритуал. Консервативные улемы не зря были настроены против суфизма. Религия в обществе держится в основном на доктрине и обрядах, а не на откровениях. Откровение – это только исток веры, едва уловимый дух, который нуждается в «теле». Сделавшись мистиком и впав в экстаз, легко не заметить, как переступишь пределы традиционного ислама (христианства, иудаизма и т. д.). В мистицизме царит холод стратосферы, выдувающий из веры тепло жизни, в нем невозможно жить: он проповедует смерть, небытие человека, чтобы взамен могло просиять бытие Бога. Ритуалы и обряды, наоборот, помогают делать жизнь теплей, они примиряют ее с Богом.

В то же время у суфизма перед исламом есть множество заслуг, за которые его уважают и ценят мусульмане во всем мире. Суфии придали исламу то, чего ему не доставало, – вертикальное, духовное и экстатическое измерение, в котором нуждались многие народы, оказавшиеся под властью мусульман и настроенные не так рационально и практично, как арабы. Благодаря им ислам обрел полноту, в которой каждый мусульманин может найти то, что ему нравится. С суфизмом исламская доктрина приобрела симпатии тех, кто прежде был к ней равнодушен, и распространилась гораздо дальше, чем это могло бы быть без него. Немалую роль сыграли и личные качества суфиев, их беззаветная преданность вере и Богу, бескорыстие, самоотверженность и добрые дела. Суфии часто обращали в ислам иноверцев благодаря своему благочестию и помощи, которую они оказывался страждущим, нищим и больным.

Несмотря на далекость суфиев от ислама, сами суфии часто почитались мусульманами как святые. В большой степени это было связано с их аскетическими подвигами, которые поражали воображение народа и превращали мистиков в святых. Мистики – не от мира сего, они образец того, какой, в крайней степени ее выражения, должна быть вера. Но святым становился не каждый мистик, а только тот, кто придерживался, хотя бы внешне, ортодоксальных взглядов, то есть признавался религиозными авторитетами общины. Именно сочетание двух этих качеств: крайностей подвижничества и пребывания в лоне традиций (без чего все их подвиги стали бы просто личным произволом) – делало их святыми.

Не меньшее значение имели и чудеса – еще одна потребность верующих людей, которая удовлетворялась суфиями. Без чудес жизнь и учение мусульман были бы слишком приземленными, именно чудеса придавали ей недосягаемую высоту, небесное измерение. Не зря суфии порой говорили, что не видят разницы между Каабой и языческим храмом: на такой высоте это уже все равно.

У многих мусульман суфизм до сих пор вызывает восхищение и считается высшим и единственно подлинным путем истинно верующего. Но и голосов против этого течения в исламе раздается немало. Суфизм в глазах мусульман одновременно и свой, и чужой, его восхваляют как высшее проявление веры и отвергают как нечестие и богохульство. Благочестивые муллы на Северном Кавказе объявляют тасаввуф верхом исламского благочестия, а индийские суфии объединяют ислам с Упанишадами и говорят, что быть мусульманином совсем не обязательно, поскольку истина везде одна.

В современном мире у суфизма по-прежнему много приверженцев, и он все еще остается проводником и каналом для проявления веры и благочестия многих мусульман. В его среде появляются новые яркие проповедники и миссионеры, паломники стекаются к могилам святых, народ почитает чудотворцев. Но, хотя с внешней стороны почти ничего не изменилось, сегодня суфизм выглядит внутренне усталым и растерявшим былое обаяние. Кажется, что жар благочестия в нем почти угас, и сквозь него все заметней проступает голый формализм законников и староверов, которые упрямо держатся за свои святыни посреди быстро меняющегося мира. Кто знает, возможно, в конечном счете правыми окажутся все-таки они, а не переменчивый мир, но об этом мы предоставим судить будущим историкам.

«А Аллах знает лучше».