После смерти халифа Османа в исламе сложились три религиозно-политических течения, каждое из которых понимало власть по-своему.
Суннитская ветвь мусульман считала, что не только в вере, но и в политике все определяется Аллахом: всякая власть от Бога. Неважно, плох правитель или хорош, богобоязнен или преступен, каким путем он пришел к власти, насильственным или законным: если он стал халифом, ему надо повиноваться. Исповедуя этот принцип, сунниты лояльно относились к каждому правителю.
Шииты говорили, что власть имама священна и передается по благодати, данной пророку Мухаммеду и членам его рода. Поэтому правителями мусульман могут быть только потомки Фатимы и Али. Каждый новый имам избирается самим Богом через предыдущего имама или каким-нибудь другим явным образом. Из четырех праведных халифов они признавали законным одного только Али, а первых трех считали узурпаторами, поскольку они не были из рода Пророка.
Для хариджитов, самых строгих и принципиальных мусульман, был не так важен сам правитель, как ислам и строгое исполнение учения. Они считали, что халифа следует выбирать из всех мусульман и что он должен быть абсолютно праведным и благочестивым. Если имам хоть в чем-то отступает от ислама, он не заслуживает власти. Следуя этим правилам, хариджиты признавали только первых двух халифов. Османа они считали отступником от веры, а Али отвергали за то, что он пошел на компромисс с Муавией.
Но при всех разногласиях общие взгляды на политику и устройство общества в исламском мире были одинаковы. Идеальное государство представлялось мусульманам так: они воюют с неверными, захватывают на войне богатую добычу и отдают часть захваченного в пользу бедных. Таким образом, священная война обеспечивает благоденствие всех верующих. Побежденные кафиры работают на мусульман и платят принудительные подати – джизью. В результате завоевательных войн ислам захватывает весь мир и превращается в одну мусульманскую общину, состоящую из равноправных верующих, во главе которой стоит авторитетный и праведный религиозный лидер – имам. Все мусульмане живут по твердым и тщательно расписанным законам шариата, нарушители закона наказываются по справедливости, а остальные благоденствуют и после смерти попадают в Рай.
Эта схема долгое время так крепко сидела в головах мусульман, что ничего другого они не могли себе представить. Идеалом служили счастливые времена патриархального правления Пророка и праведных халифов. На тот же образец опирались и всевозможные сектанты и бунтовщики, призывавшие к свержению «нечестивых» исламских монархов. Почти все политические выступления против власти – включая и то, что привело на трон Аббасидов, – проходили под лозунгом возвращения к первоначальной простоте раннего халифата. Претенденты на трон обещали восстановить старые законы, не возводить новых построек, не прорывать новых каналов и т. д. Однако, придя к власти, они немедленно начинали издавать новые законы, строить новые дома и прорывать каналы. «Изначальное» мусульманство было только поводом, чтобы привлечь на свою сторону простолюдинов, мечтавших о давних справедливых временах. Как только восставшие добивались своей цели и сталкивались с необходимостью управлять реальным обществом, государство снова становилось обычной монархией, а святой имам – светским эмиром, ханом, шахом или султаном.
Мусульмане не обращали внимания на все эти противоречия. Идея для них была важней реальности. В раннем исламе факихи очень много занимались государством и теорией власти. В халифате было написано огромное количество книг по государственному праву, даже больше, чем по сунне и Корану. Самые авторитетные из этих трудов многократно переиздавались в течение нескольких столетий. Составлялись всеобъемлющие своды и пособия, разбиравшие каждое решение с подробными толкованиями и примерами. В ход шли всевозможные сборники и компиляции, короткие кодексы, сжато сообщавшие основные положения фикха, и специальные трактаты, посвященные только одной теме, но зато разработанной со всей возможной детальностью и полнотой. Сухие собрания судебных постановлений – фетв – дополняли богословские сочинения, рассуждавшие о теории фикха и его значении в исламе.
Однако удивительным образом яркие и бурные события, происходившие в это время в государстве: гражданские войны, захват власти узурпаторами, взлет и падение новых династий, – никак не отражались на содержании этих книг. Наоборот, чем слабей и призрачней была реальная власть халифов, тем больше о ней рассуждали теологи и законоведы. Споры факихов чем дальше, тем больше становились чисто схоластическими и формальными, далекими от жизни и не имевшим ничего общего с настоящим государством. Когда никакого халифата фактически уже не существовало, авторитетный автор «Законов правления» аль-Маварди, нисколько этим не смущаясь, называл халифат учреждением, установленным самим Аллахом для охраны веры и справедливого правления над миром. Он подробно описывал качества идеального правителя: его благоразумие, смелость, широкие познания, благочестие, красноречие, хорошее зрение и слух, – словно само это перечисление могло каким-то образом повлиять на то, кто в следующий раз взойдет на трон. Но аль-Маварди и не ставил себе такой задачи: ему важно было установить, что правильно, а не то, что существует на самом деле.
Так же подробно он описывал выборы халифа: для этого собираются самые благочестивые и авторитетные представители из рода курейшитов с безупречной нравственностью, высокой репутацией, глубокими познаниями в богословии и фикхе, они тщательно взвешивают достоинства каждого кандидата и т. д. Факихи были в восторге от этого трактата, а то, что ничего похожего на такие выборы никогда не происходило и не могло происходить, их не интересовало. Правоведы указывали на божественный закон, не задумываясь о том, каким образом он может быть выполнен; возможно, они считали, что для этого достаточно их книг.
Настоящая власть в стране на самом деле удостоверялась простым правилом, которое называлось «правом хутбы и сикки». Хутба – это пятничная молитва, во время которой упоминалось имя государя, а сикка – монета, на которой чеканилось его имя. Кто владел правом хутбы и сикки, тот и был суверенным правителем. Для того, чтобы добиться этого права, достаточно было хотя бы на короткое время силой взять власть в городе или в провинции. Был случай, когда в персидской области Систан некий ткач собрал вокруг себя чернь, поднял мятеж и захватил столицу; сразу же после победы он вошел в мечеть и приказал поминать себя в хутбе как эмира. Когда кто-то возразил, что хутбу читают в пятницу, а сегодня среда, ткач ответил: давайте сейчас, а то в пятницу будет уже поздно. И действительно – в тот же вечер его убили.
На практике государство полностью подчинило себе ислам – так же, как государственная власть в свое время подчинила себе христианство. Уже со времен халифа Муавии мусульмане мирились с дуализмом светской и религиозной власти, хотя он в корне противоречил принципам шариата. При Омейядах власть принадлежала политике и армии, а не вере. Аббасиды в устройстве государства опирались не на Коран, а на персидский эталон царской деспотии. В его основе лежала бюрократия сасанидского образца, не имевшая никакого отношения к исламу. Чиновники в этом государстве считались особым сословием, стоявшим выше остальных подданных.
В X веке Буиды начали снова называть себя шахиншахами, царями царей. Вернулись двор, гвардия и церемониал: все атрибуты царской власти, упраздненные на время идеей всеобщего равенства верующих. Принципу равноправия оставались верны только хариджиты, наиболее радикальная, а следовательно – наиболее маргинальная и малочисленная ветвь мусульманства. Но даже хариджиты, несмотря на свои благие намерения, после двадцати-тридцати лет реальной власти превращались в светских правителей с неизбежным двором, министрами, гвардией и т. д. Идея прямого религиозного правления, как ее ни проповедовали, ни воспевали и ни внедряли в жизнь, каждый раз отступала перед логикой государственного механизма, которая имела свои законы и в конечном счете выстраивала власть по своим меркам. «Правда мира сего» раз за разом оказывалась живучей и сильней «правды Божьей».
В конце концов, власть даже формально перешла от религиозных лидеров, имамов – которыми продолжали считаться халифы, «заместители Бога» на земле, – к чисто светским правителям султанам. Халифы остались в роли религиозных авторитетов, которые освящали власть султанов. При этом халифа вполне могли убить по приказу султана, но не наоборот. Соотношение между светской и религиозной властью стало таким же, как в христианских государствах: они считались двумя равноправными столпами гармонии и порядка, необходимыми для осуществления воли Божьей на земле, хотя на деле светская власть всегда оставалась главной, а религиозная ей только подчинялась. Это была та же самая теория «симфонии», что и в христианстве.
Правоведы говорили, что власть султана угодна Аллаху, ибо она ограничивает зло, вразумляет людей, способствует укреплению веры. Подчиняться ей – долг каждого мусульманина. «Повинуйтесь Богу, Пророку и тем из вас, кто имеет власть», – написано в Коране (VI 62). Факихи провозглашали, что «султан есть тень Бога на земле, и у него ищет убежища всякий обиженный». Утверждалось, что светская власть приносит даже больше пользы, чем религиозные предписания. Мухаммеду приписали изречение «Бог сдерживает больше людей посредством султана, чем посредством Корана», – поэтому и власть султана якобы важнее. Персы Сасаниды задолго до ислама говорили: престол – опора алтаря, алтарь – опора престола. Аббасиды заменили алтарь на кафедру имама, но смысл остался тем же. По сути, на первом месте была сила, все остальное – на втором.
Исламская империя. Формально все мусульманские правители до X века признавали власть аббасидского халифа. Это выражалось в том, что его имя поминали во время пятничной службы, а все остальные государи принимали от него грамоты и титулы, официально утверждавшие их права. Никто не считал себя равным халифу. Но после того, как Фатимиды в Египте и Омейады в Андалусии тоже объявили себя халифами, исламский мир объединяла только общая вера. Единого правителя больше не было: халиф признавался только верховным имамом мусульман, да и то лишь в суннитских государствах. Эту общую для всех мусульман территорию стали называть мамлакат аль-ислам: исламская империя. Она простиралась с востока на запад, как писали географы, «на десять месяцев пути». В ее пределах мусульманин мог путешествовать свободно, повсюду встречая своих собратьев и не боясь преследований за веру. Это был своего мусульманский интернационал, напоминавший единство средневековой Европы.
Отношения между светской и религиозной властью могли меняться в ту или иную сторону, но общий принцип оставался тем же. После падения Аббасидов и халифской власти встал вопрос, кого теперь нужно считать главой мусульманского мира. Главным претендентом на эту роль был египетский султан Бейбарс, который в 1260 году разгромил монголов: именно он стал лидером ислама, и по его указу новый халиф по имени Хаким и его последователи переселились в Каир, под покровительство египетских султанов. Султанам надо было как-то подтверждать свои права на власть, помимо грубой силы, а для этого лучше всего подходил авторитет халифа, особенно если это был «ручной» халиф.
Монгольские ильханы установили свои порядки. В их руках была мощная военно-административная машина, составлявшая костяк государства и не думавшая о правах султана и халифа. В принципе она подходила для любой религии, и принятие монголами ислама по сути ничего в ней не меняло. У монголов формальным подтверждением прав на власть было происхождение от Чингисхана или кого-либо из его родственников. Если претендент доказывал, что в его роду были потомки Чингисхана, то его признавали достойным власти. Разумеется, такие истории часто были вымышленными, как у Тимура, который утверждал, что его предки получили титул правителя от того же Чингисхана.
Сам Тимур полностью унаследовал монгольскую систему: законы Чингисхана он чтил выше ислама. В это время главным подтверждением прав на трон был сам факт победы над противником. Правоведы продолжали ссылаться на Коран, толкуя один из его стихов так, что право наделять властью, в том числе и религиозной, даровано одному Аллаху: значит, тот, кто победил, и угоден Аллаху. Когда один узурпатор захватил власть после Тимура и его спросили, на каком основании он занял трон, тот ответил: на том же, на каком его занял сам Тимур, то есть по воле Бога. «Бог дает и отнимает власть как Ему угодно», – заявлял Шахрух, сын Тимура.
Последнее представление в итоге победило. Следуя этому правилу, мусульманские правители в Северной Индии после прихода к власти сами наделяли себя титулами имамов и халифов. На те же принципы опирались и турки. При Османах халифы вообще исчезли за ненадобностью. Позже стали утверждать, что халифы передали свои права турецким султанам и с тех пор они являются их законными преемниками. При случае султаны именовали себя халифами и претендовали на власть верховного имама. Но на практике религиозные вопросы их не интересовали, а если у них возникали какие-то затруднения в этой области, то они обращались к религиозным авторитетам, муфтиям или шейхам, не претендовавшим на светскую власть и не считавшим себя равными султанам.
В XV веке никто уже не ссылался ни на египетских халифов, ни на Чингисхана. Установилось мнение, что свою власть правитель получает непосредственно от Бога. Кто победил, тот и прав, и не только прав, но и праведен: ведь ему помог Аллах. Правоверный государь подтверждал свои права тем, что поддерживал авторитет Мекки и Медины и являлся естественным главой всех мусульман мира или, на худой конец, своей страны. Законность своей власти правитель доказывал не только политическим могуществом, но и благочестием, о котором свидетельствовали процветание подданных, справедливость судов и участие в мекканских церемониях.
В борьбе за светскую власть ислам полностью уступил государству, зато как идеология он был нерушим. Даже когда арабы терпели поражение в войне, их победители принимали веру проигравших. Так произошло с персами, берберами, тюрками, монголами. Мусульманство оказалось заброшено далеко на север, в Предуралье и Сибирь, охватив татар, башкир, чувашей и казахов. На востоке оно достигло Явы и Филиппин, на западе распространилось до Атлантического океана, на юге проникло в глубины Африки.
В истории арабских завоеваний больше всего удивляет не триумф арабов – их расцвет был не таким уж долгим и закончился с появлением турок, – а триумф ислама. Ни один народ, принявший ислам, никогда не отказывался от своей веры и не переходил в другую. Практически все земли, завоеванные арабами, оставались мусульманскими и, несмотря ни на какие междоусобицы, перевороты и национальную вражду, исповедовали и до сих пор исповедуют ислам. Мусульманами стали персы, сирийцы, копты, индийцы, малайцы, народы северной и западной Африки, Средней, Малой и Юго-Восточной Азии, юго-восточной Европы. Ислам исповедуют в Индонезии и Хорватии, Татарстане и Сомали.
Ислам поразительно быстро распространился в Палестине и Египте. Кажется невероятным, с какой легкостью исконно христианские земли, по которым ходили апостолы и сам Иисус, обратились в новую религию. Народы, давшие образцы христианской веры, великих отшельников и святых, знаменитых богословов и ересиархов, исступленно спорившие о мельчайших подробностях христианской веры и готовые положить за них жизнь, – практически без борьбы сдались, растворились в мусульманстве, превратились в правоверных поклонников Аллаха и остаются ими по сей день. Монофизитство и иконоборчество при византийских императорах дало среди христиан гораздо больше мучеников, чем завоевание арабами Сирии, Палестины и Египта. Получалось, что местные христиане были готовы до последнего отстаивать против ортодоксальной веры свои тонкости в понимании христианских догматов, но, когда пришли арабы, безропотно склонили головы перед мусульманами. Наследники Антония Египетского и Кирилла Александрийского почти поголовно перешли в ислам.
Не больше трудностей вера Мухаммеда встретила и в Персии. Иранцы, тысячу лет исповедовавшие зороастризм, почти сразу стали массово переходить в ислам. Во многом это объяснялось мусульманской политикой «склонения к вере», которая определялась самой структурой государства. Мягкий и необременительный на первый взгляд, ислам был как тяжелый пресс, который годами и веками давил на жителей халифата, понуждая их перейти в новую веру. Новые поколения персов рождались уже в мусульманской стране, где все законы и обычаи были основаны на шариате. К тому же, переход иноверных подданных в ислам сулил им немалые материальные выгоды. Новообращенные не платили налоги, избавлялись от гнета и унижений, становились полноценными членами общества.
Но удивительно скорый и прочный триумф магометанства не сводился только к экономике или политике. Для успехов ислама были и другие, чисто духовные причины. Как учение и как религия ислам был и остается максимально ясен и логичен. Христианство в сравнении с ним слишком сложно, и следовать ему напрямую трудно, даже невозможно: его идеология слишком «трансцендентна», а практические требования чересчур далеки от повседневной жизни. Поэтому в разных конфессиях его часто упрощают, облегчают, сводят к приемлемым формам и традициям. Но ислам в этом смысле упрощать не надо (его скорее следовало усложнять, что и делали суфии), он и так максимально прост: это последняя точка веры, дальше которой двигаться уже некуда.
Ислам до сих пор остается притягателен своей доступностью, здравомыслием и «земным» духом. Слово «ислам» означает предание себя Богу, «мусульманин» – предавший себя Богу. Но что такое предание себя Богу по Корану? Быть добрым, не гордым, никого не притеснять, молиться каждый лень и отдавать часть денег для бедных (позже к этому добавили, сколько именно раз нужно молиться и сколько давать денег). Тогда на Страшном суде не будешь наказан и ввергнут в ад для грешников, а попадешь в рай. В суннитском исламе было достигнуто идеальное равновесие мистического и практического, при котором мусульманин мог спокойно вести земную жизнь, не боясь при этом жизни будущей. Ему не надо было постоянно каяться за свои грехи и смиряться перед Богом до состояния праха, к чему призывало христианство. Он мог спокойно жить, торговать и воевать, будучи уверенным, что точное следование пяти правилам ислама и заступничество Пророка обеспечат ему рай за гробом.
Практика и идеал. Если брать для сравнения христианскую Европу, то изложенная в исламе доктрина – это в чистом виде «народное» христианство, почти полностью соответствующее мусульманскому идеалу. Христианство тоже всегда стремилось к равновесию веры и земной жизни – и далеко продвинулось на этом пути, – но никогда не могло им удовлетвориться из-за заложенной в нем предельной, непримиримой к миру эсхатологической составляющей. Для «подлинного», изначального христианина предаться Богу значит забыть себя, отвергнуть себя и любить только Бога и ближнего. Это в нем самое важное и самое трудное. И такого подхода никогда не принимало и не понимало мусульманство, за исключением суфизма. Но суфизм не был сутью ислама, а его отклонением, «христианской ересью», попыткой развить суннизм в сторону духовности, изначально ему не свойственной. В христианстве, наоборот, вся мирская жизнь и перекладывание духовных подвигов на монахов, – это отход от идеала, заведомый компромисс, оправдываемый тем, что «не всякому дано» и что большинство верующих «слишком слабы». Христианство в своем истоке не было приспособлено для роли уютной, практичной, идеально адаптированной к жизни религии, хотя во многом, вопреки всему, ему все-таки удалось ею стать (поскольку именно этого и хочет «народ»). Ислам был предназначен для этой цели с самого начала.
Впрочем, у ислама имелось и много недостатков, которые были оборотной стороной его достоинств. Для многих народов это своего рода законченный идеал: больше им ничего не требуется, они «нашли свое». Но для многих других он неприемлем и неинтересен, слишком ограничен, упрощен, «очеловечен» и т. д. Даже на Востоке его отвергли практически все древние развитые культуры: Китай, большая часть Индии, Япония, Корея. Военной силой, переселением народов, политикой «мягкого пресса» и внутренней привлекательностью ислам завоевал половину мира, но в конечном счете история указала ему естественные границы распространения, которые мы наблюдаем в последние пятьсот лет. Вряд ли когда-то в будущем они будут преодолены.
Последнее положение, правда, сегодня легко оспорить. В свете необыкновенной активности современного исламского мира и почти тотальной секуляризации Европы ее положение кажется уязвимым. Некогда христианский, а теперь растерявший свои идеалы Запад выглядит засыхающей, увядающей ветвью, тогда как мусульманский Восток – ветвью живой и цветущей.
На самом деле, это далеко не так. Современные мусульмане не извлекли никаких уроков из своей истории и по-прежнему считают, что к историческому поражению ислама привел недостаток благочестия, а не его избыток. То сухое и узкое, буквалистское понимание веры, которое задушило всякую возможность развития и движения в исламе, сегодня снова ставится во главу угла как единственный способ вернуть величие мирового халифата. В стане исламистов никого не интересует, что ситуация за последнее тысячелетие стала совсем иной, что у истории человеческого общества есть свои внутренние силы и законы, которые, даже с точки зрения ислама, установлены не по воле человека и не подчиняются благочестивым побуждениям и религиозным догмам. В споре с Западом исламисты жаждут только политического реванша, считая, что все проблемы, накопившиеся в мусульманском мире, можно решить одним религиозным рвением и преданностью исламу. Но каким бы заманчивыми и даже справедливыми не выглядели эти постулаты в личном плане, их эффективность в решении государственных вопросов выглядит сомнительной. Для всемирного торжества ислама необходимо нечто большее, чем любовь к Аллаху и война с неверными: нужны внутреннее духовное движение, огромные знания и глубинное чувство жизни, всегда новой и непредсказуемой в проявлении своих основ. Но сторонники исламского реванша не хотят никуда двигаться и ничего знать: они хотят окаменеть в своей религиозной чистоте и силой навязать миру то, что он не хочет принять по доброй воле.
Судя по событиям последних десятилетий, приходится признать, что в этом им помогает и сама Европа. Культурный упадок, духовное вырождение и умственное бессилие ведут к ползучей исламизации западной культуры. Но это уже другая тема, далеко выходящая за рамки нашей книги.