Суфии попадали на свои «стоянки» теми же способами, что и в других аскетических школах. Аскетизм в исламе назывался зухд, то есть «воздержание», «отречение», – качества, знакомые любому мистику и анахорету. Так же, как буддийские йоги или христианские монахи, мусульманский подвижник – захид – боролся прежде всего с самим собой, с собственной плотской, нутряной сущностью, воплощавший в себе все зло и тяжесть низменных страстей. Суфии называли ее нафс – низшая, животная природа человека, которой они противопоставляли рух – чистый дух, вдунутый в Адама непосредственно Создателем.
Борьба с нафс была постоянным и необходимым условием восхождения души к Аллаху. Если видимый мир – лишь завеса, отделяющая нас от божественной истины, то самая главная из завес – наша животная природа. Человек должен прежде всего осознать свою греховность и избавиться от нее: только так он сможет достичь Бога.
Суфии часто видели свою низшую душу воочию, в виде каких-нибудь животных. У одного она выпрыгнула из горла в виде лисенка, другому, наоборот, желтым псом запрыгнула под платье и исчезла, перед третьим предстала в образе змеи. Сущность низшей души нельзя было уничтожить, ее можно было только укротить. Поэтому, когда какой-то дервиш начал топтать выскочившего из него лисенка, тот только увеличивался в размерах. Шейх Хаввас предупреждал учеников: держите в узде свою плоть, она может изменяться триста шестьдесят раз на дню, чтобы поймать тебя в ловушку своих желаний.
Низшая душа всегда управляема грубыми плотскими страстями: собственно, дьявол и есть наши страсти и низшая природа. Вот почему человек должен день и ночь бороться с вожделениями. «Удивительно, что люди ходят в мечеть, чтобы навестить Бога, – говорил Джунайд. – Победи свои страсти, и сразу будешь с Ним!».
Но своими силами это сделать невозможно: только сила Божья способна их победить. Поэтому надо вручить себя Богу через смирение, отвержение самого себя. Это требование написано почти под диктовку христианских монахов-аскетов, которые нередко вызывали в суфиях чувство восхищения. «Удивительно, что Аллах дает праведность даже столь заблуждающимся!» – восклицал один из них о монахе, подвизавшемся в келье семьдесят лет.
Впрочем, суфии считали, что монахи предаются своим аскетическим подвигам из тщеславия. Сами они говорили, что не нужно делать никаких особенных усилий, поскольку невозможно изменить то, что предопределено Аллахом. Дервиш Абу Али однажды решил оскопить себя бритвой, чтобы уничтожить источник похоти, но Аллах сказал ему: разве не все твои органы принадлежат мне? Если ты сделаешь это, я вложу стократ больше похоти в каждый твой волос.
Первое, что делал мусульманин, встав на путь суфизма, – давал обет бедности. Почитание нищеты (факр) и нищих (факир) в исламе было популярно еще во времена Пророка, когда в мединской мечети жили добровольные бедняки, которые не заботились о пропитании, а только молились Аллаху и верили, что Он их прокормит. Пророк говорил: «Бедность правоверного раба божьего украшает его больше, чем хороший повод голову лошади».
В учении тасаввуф быть суфием и быть факиром означало по сути одно и то же: дискуссии о том, что лучше, нищета или чистота, были лишь спором на словах. Настоящий суфий не заботился не только о своем имуществе, но и о самом себе. Сахл ибн Абдаллах говорил: кровь суфия можно пролить безнаказанно, его имуществом можно пользоваться свободно. Разбойники, грабившие людей на дороге, иногда смеялись: мы занимаемся тем же, чем и суфии, – освобождаем людей от бремени земного.
Для дервиша иметь что-то означало несчастье: захватывая что-либо, он сам оказывался захвачен. «Суфий ничем не владеет, и ничто не владеет им», – наставляли учителя. Когда Абу Абдаллаха ибн аль-Джалла спросили о сущности бедности, тот ответил: «Махни на все рукой и скажи: «Господь мой – Аллах!» Чтобы достичь Бога, дервишу надо выбросить даже разбитый кувшин и рваное одеяло. Перефразируя Коран, суфии утверждали, что богатый ближе к аду, чем к своей яремной вене.
При этом бедность в суфизме понимали очень широко – не только как отсутствие материальных благ, но и как осознание своей духовной нищеты перед Богом, невозможности иметь ничего своего, поскольку все создано Творцом. Факир вообще не различал между богатством и бедностью, между этим миром и иным: он выпадал из них, разрывая все связи с людьми и созерцая только Бога. «Кто добрался до сущности, – писал один из суфиев, – тот отвратил взгляд от всего сотворенного и, полностью самоупразднившись, взирая лишь на Всеединого, поспешил к полноте вечной жизни». Суфийские наставники напоминали, что нищ не тот, у кого ничего нет, а тот, кто свободен от желаний и вообще всех «форм бытия». Все сущее – не Бог, поэтому его надо отвергнуть.
Но если суфий нищ духом, по «божественному принуждению» (мутзарр), то должен ли он принимать подаяние? На этот вопрос в суфизме отвечали по-разному. На практике многие дервиши собирали деньги для себя или своей общины. Оправдывалось это тем, что собранные средства нужны для помощи нуждающимся и что любой человек, у которого ты просишь денег, – лишь посредник между тобой и Богом, поэтому суфий получает подаяние от самого Аллаха. Попрошайничество одобрялось и как аскетическая практика, поскольку ослабляло голод и освобождало ум от забот для служения Богу. Кроме того, подаяния были полезны для самоуничижения и освобождения от гордыни.
Высказывалось и такое мнение: раздача милостыни позволяет братьям-мусульманам проявить милосердие и выплатить обязательный закат. Получалось, что нищий суфий принимает подаяние не столько потому, что оно нужно ему самому, а чтобы помочь богатому выполнить свой долг перед Аллахом. Так принимающий милостыню становился выше того, кто ее давал.
Уничижая себя, некоторые суфии просили подаяния в подчеркнуто грубой форме, чтобы никто не обвинил их в том, что они профессионально живут за счет других. Многие предпочитали вообще не принимать помощи даже в самых крайних обстоятельствах. Карани однажды отказался от подаяния, сказав, что у него есть два дирхема. «И насколько их тебе хватит?» – с улыбкой спросил подававший. «Если ты гарантируешь мне, что я проживу дольше, я возьму деньги».
Подавая милостыню, шейхи проявляли удивительную щепетильность. Они не давали денег просящим в руки, а клали их на землю, – иначе в момент подаяния их рука оказалась бы сверху, что выглядело бы так, словно они сами выше просящего, а это могло бы его унизить. Некоторые суфии плакали, когда кто-нибудь просил их о помощи: я не позаботился об этом человеке, и вот теперь он вынужден униженно просить о милости!
В течение всей своей жизни суфии занимались тремя вещами: молились, постились и бодрствовали. Как и другие аскеты, они практиковал воздержанность, отказ от всех земных радостей, давали обеты молчания и безбрачия, чтобы отречься от земного мира и подготовить свою душу к слиянию с Богом. Тасаввуф, говорили шейхи, это путь добровольных горестей и испытаний, в которых закаляется душа, область нищеты и скорби, а не комфорта и богатства. Однажды какой-то человек попросил духовной помощи у двух суфиев, спасавшихся в пустыне, но они ответили: «Мы те, кто страдает, а не те, кто помогает».
Верблюд на крыше. Ибрахим Адхам до своего обращения был царем в Балхе. Однажды ночью он услышал, как кто-то ходит по крыше, и крикнул: кто там и что вы делаете? Ему ответили: «Ищем пропавшего верблюда». Царь удивился и спросил: как верблюд мог оказаться на крыше? «Так же, – ответили ему, – как ты можешь надеяться спастись, предаваясь пирам и одеваясь в царские одежды». После этого случая Ибрахим ушел из дворца и девять лет прожил в пещере в дремучем лесу, откуда выходил только по пятницам, чтобы собрать хворост и продать его на базаре.
Суфии не уставали напоминать, что Бога можно встретить только в страдании, когда взываешь к Нему, как утопающий взывает о помощи. Фузайл говорил: тем, кого Бог любит, он посылает страдания, а кого не любит – земные блага. На лице самого Фузайла тридцать лет не было улыбки: «Рай – не место для слез, а мир – не место для смеха». Он утверждал, что хотел бы заболеть, чтобы остаться наедине с Богом и все время молиться. Многие больные суфии отказывались просить Аллаха о здоровье: как я могу молиться о выздоровлении, если Бог хочет, чтобы я страдал?
Если Аллах не давал скорбей, суфии сами добровольно брали на себя испытания и тяготы, доходившие порой до самоистязаний. Тот же Ибрахим Адхам однажды дал обет совершить паломничество в Мекку, совершая намаз на каждом шаге своего пути: чтобы добраться таким образом до Каабы, ему потребовалось 14 лет. Еще один святой, желая наказать свое тело, подвешивал себя на дереве вниз головой. Другой отрубил себе ногу за то, что испытал похотливое желание, услышав шаги женщины.
Под зухд суфии понимали не только самоограничение, но и отвержение мира как такового. Тот, кто предан Богу, должен считать мир своим врагом, и наоборот. Если верующий любит Бога, он не любит то, что Им сотворено: надо любить Творца, а не Его создания. Одна служанка как-то попросила Рабийю взглянуть на красивый пейзаж, но та ответила: я вижу Бога, а не Его творение. Бистами однажды восхитился красивым яблоком, но глас Божий ему сказал: тебе не стыдно награждать яблоко похвалой, достойной Меня? В наказание святой совсем перестал есть яблоки и вдобавок сорок дней заставлял себя не испытывать радости во время молитв.
В самом идеальном, предельном случае внешний мир следовало просто не замечать, как будто его вообще не существовало. Про Бистами рассказывали, что перед молитвой он затыкал все щели в доме, чтобы его не отвлекал никакой шум. Живя у наставника, он не знал, как расположена мебель в его комнате, потому что никогда не поднимал голову и не смотрел по сторонам. В обществе других людей он предпочитал сидеть, опустив голову и даже зажав ее между коленями, и ни с кем не разговаривал, только иногда вздыхал.
Про суфиев говорили, что они «едят как тяжело больные, спят как сокрушенные горем и говорят как лишившиеся детей».
Самым опасным грехом для новоначальных считалось чревоугодие, и с ним боролись особенно тщательно. Питаться было нужно так, чтобы только поддерживать в себе жизнь. Описывая обед в одной суфийской общине, аль-Максиди писал, что братья не ели ничего, кроме измельченных желудей, смешивая их с диким ячменем и подслащивая медом.
Некоторые суфии считали, что лучше «напиться допьяна, чем наесться до отвала»: пьяный более безобиден и меньше одержим желаниями, сытый же хочет себя ублажить. Наевшегося досыта обуревают страсти, и вообще, есть досыта – это животная черта. «Кто думает о том, что попадает в его живот, достоин лишь того, что из него выходит», – замечал аш-Шафии.
Сорок дней. Принятые с тарикатах сорокадневные посты становились для суфиев суровым испытанием. В это время они не только ограничивали себя в еде, но и уединялись в темных и узких кельях, где можно было спать только сидя, не вытягивая ноги. Самые суровые наставники запрещали постящимся разговаривать и видеться с братьями. Во время поста количество пищи с каждым днем все больше сокращалось, а в последние трое суток дня голодовка становилась полной.
На сон – еще одну неизбежную человеческую слабость – в суфийских общинах смотрели по-разному. Одни учителя утверждали, что со сном нужно бороться, ибо сон – признак небрежения. Другие возражали, что сон – благо, поскольку во сне человек бездействует и не грешит ни словом, ни поступком, а грехи его не записываются. Если ты грешник, говорили они, лучше спи, чтобы не грешить хотя бы во сне, а если праведник – бодрствуй, чтобы угождать своей праведностью Господу.
Шах Шуджа из Кирмана не спал сорок лет подряд, но потом заснул и увидел во сне Господа. С тех пор он старался всегда спать, надеясь снова удостоиться такого же видения. А Шибли, наоборот, колол себе веки иглой, чтобы не заснуть ночью.
Еще одним важным шагом на пути спасения был обет молчания. Пророк говорил: кто хранит молчание, тот спасен. Джунайд добавлял: знающий Бога – нем. «Суфизм – как болезнь, которая начинается бредом, а кончается молчанием», – подтверждал аль-Кушайри.
Болтливый язык, как и вино, опьяняет ум: тот, кто к нему пристрастился, уже не может от него воздерживаться. Чтобы бороться с этим пороком, говорить следует только по необходимости, не открывая рот без повеления или вопроса, а если его получил – ограничится прямым ответом на вопрос. В самом строгом случае допускалось произносить вслух только исповедание веры, молитвы и благодарение Богу – и то только потому, что так повелел Аллах.
В отличие от монахов, обет целомудрия у суфиев был не в чести: в большинстве суфийских школ считалось, что брак и безбрачие одинаково хороши. Последователь тасаввуф должен был сам выбирать, что ему ближе, – воздержание или брак. Брак больше подходил для тех, кто любил общение и не мог воздерживаться от похоти, безбрачие – для тех, кто склонялся к уединению и имел силы для воздержания. В любом случае, брак являлся сунной, поскольку был освящен обычаем Пророка.
На пути к Аллаху важней было не соблюдать целомудрие, а не потакать своим желаниям. Похотливые желания закрывали подвижникам врата к Господу. Рассказывали, что шейх Джили забыл весь Коран только потому, что однажды посмотрел на красивую еврейку. В суфийской притче один вельможа, увидев в саду красивую жену садовника, под удобным предлогом отослал ее мужа и попросил затворить ворота. Женщина ответила: я закрыла все, но одни не закрываются. – Какие? – Те, что между нами и Богом.
Несмотря на это, в общинах часто встречалось мнение, что лучший суфий – неженатый, если его сердце свободно от похоти. В пример целомудрия обычно приводили Иосифа (Юсуфа) или Авраама (Ибрахима): первый воздержался от утоления желания с Зулейхой, а второй, будучи женатым, продолжал служить Господу так, словно был неженат. Ибрахим Хаввас с похвалой писал о неких молодоженах, которые в первую брачную ночь решили до утра благодарить Аллаха за дарованное им счастье и не притрагиваться друг к другу. То же повторилось на следующую ночь, на третью и т. д.: так они прожили в целомудрии шестьдесят пять лет.
Для борьбы с похотью у суфиев имелось два сильных средства: одно земное, а другое небесное. Земное заключалось в том, чтобы подавлять похоть с помощью голода. Ахмад Хаммади говорил, что притесняет свою плоть так, что для нее ломоть хлеба – все равно что тысяча гурий. Но еще лучше средство небесное – это страх Божий и самозабвенная любовь к Господу, которая вытесняет все остальное.
Возражая против брака, некоторые суфии ссылались на то, что в «наше время» невозможно найти жену с умеренными требованиями и поэтому лучше выбирать безбрачие, следуя заповеди Пророка: «В последние времена лучшими из людей будут те, чьим спинам легко», – то есть живущим без семьи. Когда у одного дервиша спросили, почему он не женится, тот ответил: «Потому что у меня нет сил бороться с двумя дьяволами».
Безбрачным суфиям иногда напоминали слова Пророка, что ему по душе три вещи: благовония, женщины и молитвы. Суфии возражали: да, они были ему по душе, но занимался-то он нищетой и самообузданием. Надо следовать его делам, а не потакать себе, ссылаясь на Пророка. Из-за женщины пал Адам, из-за женщины Каин убил Авеля и т. д. Все распри в мире происходят из-за женщин. Поэтому суфизм основан на безбрачии, а брак – потрясение основ веры.
Но если дервиш все-таки вступал в брак, он должен был не потворствовать чувственным удовольствиям и помнить о том, что супружество дается для двух вещей: уберечься от незаконного с помощью законного и произвести на свет ребенка. Следовало также молиться о том, чтобы этот ребенок был «верующим и понятливым» и не отвращал его помыслы от Бога.
Наиболее проблемным для суфиев был брак с детьми. Дервиши говорили: кто женится, тот покидает сушу и садится в лодку, а после рождения ребенка эта лодка тонет. В самом деле, как может суфий может любить жену и детей, если он должен любить только Бога? Фузайл был женат, но никогда не проявлял любви к сыну, считая, что две любви – к ребенку и Господу – не могут уживаться в одном сердце. Райам только улыбался, когда у него на глазах убивали сыновей, говоря: на все воля Аллаха. Ибрахим ибн Ахдам так боялся, что сын будет отвлекать его от мыслей о Боге, что однажды в молитве попросил убить или его самого, или сына. Выбор Аллаха пал на сына, и тот мгновенно умер.
Еще один суфий, Мухиб, попросил Аллаха убить его дочь, потому что любовь к ней отвлекала его от любви к Богу. Девочка по его молитве упала с крыши дома и умерла – Мухиб возблагодарил за это Бога.
Опасность для суфиев заключалась не только в плотских желаниях и страстях, но и в самих борениях с плотью. Все устоявшееся, привычное, включая добродетель, легко могло превратиться в «завесу». Шейхи говорили: если ты привык поститься, то сам пост становится для тебя завесой. Многие учителя рекомендовали поститься через день, чтобы не привыкать ни к посту, ни к его отсутствию.
Но самой страшной и худшей завесой для факира было самодовольство. В суфийских трактатах часто говорилось, что суфий никогда не должен быть доволен самим собой и тем, что он сделал. Джунайд формулировал это так: считающий себя близким к Богу – далек от Него, а тот, кто говорит, что обрел просветление, – не обрел его. Абу-ль-Хасан признавался, что не смеет называть себя суфием, даже несмотря на то, что лично общается с самим Пророком.
Настоящий дервиш считал себя наихудшим из людей. Когда Рувайма ибн Ахмала спросили, как он поживает, тот ответил: как может жить человек, чья религия – похоть, а все мысли о мирском? Васи горько жаловался: срок моей жизни все короче, а список грехов – все длинней. Фузайл сокрушался: Бог милосерден и спасет всех, кроме меня – худшего из грешников. Малик вторил: если кто захочет найти самого недостойного из людей, то это буду я. Хасан достиг такого смирения, что даже бродячих собак считал более добродетельными, чем он сам.
Знаменитый шейх Бистами настойчиво повторял: чувствуй себя ничтожеством не только перед Богом, но и перед людьми. «Человек, который думает, что среди людей есть те, кто хуже него, является гордецом». Бог унижает того, кто считает себя выше других. Подходя к мечети, Бистами плакал, боясь осквернить ее одним своим присутствием. Он говорил, что более нечист, чем женщина во время месячных.
Аль-Газали разъяснял это положение подробней: ««Лучшим является тот, кто будет лучшим перед Аллахом в мире ином, а это пока никому неизвестно. Поэтому, когда ты увидишь мусульманина младше себя, подумай: «Он лучше меня, ибо он еще не ослушался своего Творца, как я». Если увидишь человека старше тебя, подумай: «Он начал поклоняться Аллаху раньше меня, поэтому он лучше меня». Если этот человек будет ученым, то он лучше тебя, ибо знает больше тебя. А если он невежда и грешник, то он лучше тебя, ибо он грешит, не зная, что это грех, а ты совершаешь грех осознанно. И кто знает, чей конец будет лучше, твой или его? А если другой будет кафир (неверный), то подумай: «Сегодня он кафир, а я мусульманин. Но, быть может, завтра он примет веру и спасется от гнева Аллаха, а я – да убережет меня Аллах – могу впасть в неверие и оказаться среди обитателей ада».
Смирение суфиев доходило до полного отрицания своей личности и до принятия всего, что бы с ними ни происходило, справедливо или нет. Был случай, когда один из жителей города по ошибке принял Хайра ан-Нассаджа за своего раба и увел к себе: тот ничего не возразил и много лет преданно служил «хозяину», пока ошибка не раскрылась. Когда халифы спрашивали у суфиев, есть ли у них какие-нибудь просьбы, они отвечали: забыть о нас.
Самым страшным ядом для приверженца тасаввуф была похвала его достоинствам. «Не стоит гордиться тем, что ты суфий, – напоминали учителя, – ведь в каждом религиозном толке преуспевают единицы». Ас-Сари рекомендовал с недоверием относится к любым похвалам, даже если они нисходят прямо с неба: скорей всего, это просто искушение, посланное Иблисом. «Если бы кто вошел в сад со многими деревьями, и на каждом дереве сидели бы птицы, которые бы ясно и отчетливо говорили ему: Мир тебе, о ты, святой Аллаха! – и он перестал бы опасаться, что это обман, то как раз и был бы обманут».
С грехом гордыни дервиши боролись по-разному: одни вырабатывали безразличие к тому, что о них говорят, другие нарочно делали то, что вызывало порицание, чтобы избавиться от тщеславия. Среди суфиев были и свои юродивые, считавшие, что их подвигов никто не должен не видеть, и намеренно совершавшие поступки, которые вызывали осуждение в обществе. Шейх Абу Яйзид нарочно ел в Рамадан, чтобы его порицали, а не хвалили, потому что похвалы отвлекали его от Бога. Джафар носил на теле грубую рубаху, царапавшую кожу, а сверху надевал роскошный халат, чтобы все осуждали его за изнеженность. Представители школы маламати выпрашивали подаяние, нарочно грубя и осыпая оскорблениями прохожих, чтобы те их поносили и считали негодяями.
За всем этим стояло убеждение, что суфии должны быть гонимы, поскольку тот, кто принят Богом, отвергается людьми: «Порицание людское – пища людей Божьих». Ибрахим Адхам рассказывал, что был полностью счастлив лишь два раза в жизни. Первый – когда плыл на корабле, где его никто не знал и все потешались над его внешним видом: дергали за волосы, вырывали их, передразнивали, изображая в виде распутной девки. Второй – когда он попал под дождь, промок и замерз в своем рубище, и вид у него был такой, что его не впустили ни в одну мечеть. Еще какой-то суфий радовался, когда в каком-то суфийском братстве его приняли за чужака, накормили плесневелым хлебом и в насмешку забросали дынными корками.
Но в целом суфизм склонялся к тому, что лучше быть безразличным к мнению людей, чем нарочито вызывать на себя осуждение. Ведь последнее можно делать и из тщеславия. Добиваться осуждения дурными или причудливыми поступками – значит выставлять себя напоказ. В этом есть что-то извращенное, болезненное: лучше в тишине и безвестности идти путем истины. Тот, кто борется с тщеславием, ниже того, кто просто не тщеславится. «Если хочешь, чтобы на тебя никто не смотрел – не смотри на самого себя». Надо перестать существовать в мире, раствориться в мистическом экстазе, а не копаться в самом себе в поисках грехов, включая тщеславие, и не бороться с ними каждую минуту. Это была позиция скорее мистиков, чем монахов и аскетов.
От смирения суфии приходили к человеколюбию. Каждому дервишу полагалось терпеливо и с любовью относиться к тем, кто не являлся суфием. Заури говорил: хуже греха против Бога может быть только грех против человека. Нельзя осуждать ближнего и его поступки, ведь человеком движет Бог: осуждая человека, ты осуждаешь Бога. Как-то Ибрахим, разделявший трапезу с гостями, запер дверь перед огнепоклонником и получил упрек от Господа: «Неужели ты не дашь кусок хлеба тому, кому я даю пищу уже семьдесят лет?» В каждом грешнике, в каждом из людей, даже самом порочном, можно найти какие-то достоинства. Джунайд однажды поклонился повешенному вору, говоря, что заслуживает уважения тот, кто остался до конца верен своему делу.
Так же милосердно суфии относились и к оступившимся братьям. Один послушник после покаяния согрешил снова и от стыда не смел показываться своему шейху и собратьям, но наставник его вразумил: если ты проявил слабость, не надо идти к недругам, которых это только обрадует. Если не можешь не грешить, лучше иди к нам, мы тебя поддержим в беде.
Из того же источника происходила суфийская самоотверженность и прощение врагам. Один шейх молился: если меня отправят в ад, пусть я стану таким большим, что в нем больше ни для кого не останется места. Имама Ахмеда ибн Ханбала долго пытали мутазилиты, но когда его спросили, что он думает о своих мучителях, тот сказал: они пытали меня ради Аллаха, думая, что правы. На Страшном суде я не потребую от них ответа.
Чашка воды. Десять суфиев однажды заблудились в пустыне. У каждого из братьев была чашка с водой, но все отказывались пить, предлагая воду своим товарищам. Девять братьев умерло от жажды, а последний выпил всю воду и выжил. Когда его спросили, почему он выпил воду, тот ответил: мне некому было ее отдать.