При всей нелюбви к философии суфии любили оперировать такими отвлеченными понятиями как «отсутствие» и «присутствие», разделенность и соединенность. Суть этих терминов сводилась к передаче идеального состояния человека, в котором он перерастает существовать сам по себе и становится проводником действий Бога. Такое состояние выражалось через понятие фана, что в буквальном смысле означает «полное отсутствие», «небытие».
Необходимость фана зиждилась на том, что самое главное препятствие между Богом и человеком – его собственное «я». Устремляясь к Богу, верующий все время спотыкается о самого себя, мешает себе идти, сосредотачиваясь на собственных желаниях и целях, пусть даже самых благих. Решить эту проблему можно, только осознав, что на самом деле человек не может делать ничего, кроме как быть помехой на пути к Аллаху. Поэтому не надо ничего желать и ни к чему стремиться – надо лишь дать Богу действовать внутри себя, не мешать Ему проявлять Себя через верующего. Любая инициатива, попытка действовать от самого себя только отдаляет человека от Создателя: она сразу превращается в свою противоположность, в препятствие для спасающегося, даже если это борьба с грехом или истовая молитва.
Примеров таких «завес» в суфийской литературе приводилось множество. К Увайси аль-Карани, одному из любимых «героев» суфизма, как-то пришли ученики и рассказали, что один дервиш целыми днями сидит в могиле, облачившись в саван и рыдая. Карани ответил: передайте ему, что могила и саван стали для него завесой между ним и Богом. Другой учитель говорил, что суфий должен раскаиваться даже в своем раскаянии, потому что и в нем человек обращается взгляд на самого себя, а не на Бога. Еще один шейх объяснял это положение так: на свете столько же способов прийти к Аллаху, сколько и людей, но все это пути от Бога к людям, а не от людей к Богу. Спасение не берется, а дается; Бога сначала встречают, а потом ищут.
В стремлении к идеалу суфии стремились полностью перестать быть кем-то или чем-то, даже пустым местом. Аль-Ашкани восклицал: я жажду небытия, за которым нет бытия! Когда в келью Абу Йазида постучались дервиши и спросили, здесь ли Абу Йазид тот ответил: здесь нет никого, кроме Бога. Даже в повседневной жизни суфий, будучи абсолютно покорным и «прозрачным» для Аллаха, не принимал никаких решений и не делал выбора – он только следовал воле Божьей. Если дервиш тонул, то не желал ни утонуть, ни быть спасенным: пусть все решает Бог.
В поклонении Аллаху тем более не могло присутствовать ничего своего – даже желания спастись. Джунайд говорил, что тот, кто хочет попасть в рай, служит себе, а не Богу: «Я только раб, куда Он пошлет меня, туда и пойду». Хасан из Басры наставлял: надо терпеть не из страха перед геенной и поститься не для того, чтобы обрести Рай, а ради Самого Бога, не заботясь о себе и о том, что с тобой будет. Рабийа молилась Аллаху: «Если я почитаю Тебя, чтобы попасть в Рай, изгони меня из Рая; если я служу Тебе из страха перед адом, ввергни меня в ад».
Нечто похожее говорил и аль-Джурджани: принятие Пути и отрицание Пути, его обретение и его утрата – все это только игра воображения. Человек не может выйти из темницы собственного разума. Он должен просто стоять, как раб в дверях, преисполненный повиновения хозяину. Шибли выражал это более ярко: дервиш должен биться головой о порог, отделяющая его от Бога, пока тот не услышит стук и не спросит, кто стоит за дверью.
Фана была связана не только со смирением и покорностью, но и с любовью к Богу. В тасаввуф последний шаг взыскующего истины – целиком превратиться в любовь к Аллаху. Как любящий может думать только о предмете своей любви, так и суфий – «тот, кто в обоих мирах не видит ничего, кроме Господа». Ибрахим Хаввас часто повторял: я ищу Бога, который всегда со мной. В суфийской притче мудрая старуха на вопрос «откуда ты идешь?» – ответила: от Бога. – А куда? – К Богу.
Язык любовной лирики очень хорошо подходил для экзальтированных суфиев. В бедуинской традиции всякий любящий стремится раствориться в своей возлюбленной, отрицая самого себя: он послушен той, кого любит, и с радостью выполняет все ее распоряжения, даже если они заставляют его страдать. Он страстно томится по ней и больше ничего не хочет знать в этом мире. То же самое суфии испытывали по отношению к Аллаху. От разлуки с Богом дервиши рыдали так, что их слезы наполняли водосточный желоб. Рабийа однажды увидела в небе гигантскую воронку из кровавых слез подвижников, которые не могли вынести даже мгновения без общения с Аллахом.
В представлении арабов, проявившемся еще в узритской лирике, истинная, всепоглощающая любовь лишает разума, и суфии стремились именно к такой любви. Помешавшийся от страсти Маджун думал только о своей возлюбленной и в каждом живом существе видел одну Лейли; точно так же безумный от любви к Аллаху думает только о Боге и во всем видит только Бога. Джафар говорил: тайна истины открылась мне, когда я сошел с ума от любви к Богу. Бистами в состоянии экстаза произносил такие странные и непонятные вещи, что многие видели в нем безумца и еретика.
Возможно, поэтому обычные предписания ислама или любой другой религии порой казались суфиям слишком формальными, маловажными. Ученик как-то спросил у Бистами: как можно, постигнув Бога, не служить ему? Бистами возразил: а как можно, постигнув Бога, служить ему? Суфии говорили, что один вздох дервиша в тоске по Богу стоит больше, чем сто лет богослужений. Вся его жизнь превращается в непрерывное служение перед лицом Аллаха, и ни на что другое у него не остается места.
Суфийская литература полна примерами такого самозабвенного служения Богу. Один дервиш старался во время еды поменьше жевать, чтобы не тратить на это время, которое нужно для чтения Корана. Аль-Бушанджи постоянно шевелил губами, произнося имя Аллаха, так что цирюльник не мог подстричь ему усы. Абу Хафс, работавший кузнецом, однажды услышал чтение Корана и увлекся так, что голыми руками достал из горна кусок раскаленного металла. Некий паломник в Мекке целый год созерцал Каабу, превратившись в бестелесное существо: не спал, не ел, не пил, не отправлял естественных нужд. Многие святые шейхи постоянно пребывали в состоянии восторга и экстаза, за исключением того времени, когда молились: только в эти минуты они становились обычными людьми, чтобы выполнять предписания ислама.