Каждая культура жива и интересна, пока ее любят. В этом смысле Андалусии повезло: ее было и есть за что любить. Мавританская цивилизация родилась из сложного переплетения арабской, персидской, сирийской и византийской культур, расцветших на берберской и вестготской почве. Она была не просто развитой, а чрезмерно пышной, уточенной и оригинальной, с уникальным ароматом и странной ноткой грусти, звучавшей посреди пиринейского зноя и мандариновых садов. При всем ее сходстве с другими исламскими культурами она имела свой неповторимый дух и стиль.

Андалузскую культуру ценят ее за чувственное изобилие и эстетическую роскошь, которые воплотили в себе (по крайней мере, в нашем представлении) одну из излюбленных фантазий человечества. В ней любят и особую красоту обреченности – тот томный декадентский привкус поражения, который она приобрела уже задним числом, превратившись для поздних европейцев и арабов в мусульманскую Аркадию и утраченный арабский рай. Культура Андалусии напоминает слишком спелый плод, который может в любой момент рассыпаться в руках, – зато как сочна и сладка его мякоть!

Со временем мавританская Испания превратилась в один из квазиисторических мифов вроде готического средневековья, эпохи викингов или императорского Рима. Согласно историософии, каждая историческая эпоха находит в нас личный отклик, становясь не только фактом общемирового прошлого, но и частью нашей собственной души. Если это верно, то в каждом из нас есть немного пряной и вычурной Кордовы, красочно-песенной Севильи и ослепительной Гранады.

Но значение исламской Испании не только в обаянии того псевдо-романтического флера, которое порой обволакивает сознание млеющего от южной неги европейца. На юге Пиреней история, как это кажется сегодня, поставила необычный эксперимент, попытавшись скрестить две одинаково цветущих ветви мировой культуры.

Условия для такого соединения были самыми благоприятными. Если в первые века воздействие Андалусии на христианскую Испанию шло скорей в одну сторону, с юга на север, то со временем влияние двух сообществ становилось все более взаимным. Романский язык проник в исламскую общину вместе с обычаями и традициями христиан. Сейчас уже трудно понять, кто у кого заимствовал больше и кому мы обязаны возникновением таких явлений, как рыцарство и куртуазный кодекс. В Гранаде рыцарские принципы и идеалы настолько совпадали с христианскими, что испанцы и гранадцы устраивали общие турниры, не испытывая от этого никаких затруднений. Разница в вере не мешала почти полному взаимопониманию мусульман и христиан во всех областях жизни, начиная с мелочей быта и кончая вопросами мировоззрения и политики. Обе стороны жили одними и теми же интересами, разделяли те же взгляды и преследовали те же цели.

Возможно, будь правители Гранады и Испании более терпимы к иноверцам и особенностям других вероисповеданий, «мавританская жемчужина» могла бы существовать и после XVI века. Блестящий Гранадский эмират сумел бы в конце концов ужиться со своими христианскими соседями и влиться в современную семью европейских государств. Легко вообразить, как сегодня его представители заседают в Европейском союзе в пестрых тюрбанах и расшитых золотом кафтанах, – не как извечные противники, а как равноправные союзники и друзья. Вероятно, и сам ислам при таком положении воспринимался бы иначе, а история Европы и всего мира сложилась бы по-другому.

Но этой благодушной и, пожалуй, слишком наивной альтернативе не суждено было сбыться. Маленький оазис ислама навсегда исчез с карты Европы и растворился в пластах мировой культуры – почти как тот «последний вздох мавра», который столетия спустя любили изображать романтично настроенные живописцы и поэты.