В андалузской поэзии царила та же причудливая образность и безудержная щедрость деталей, что и в других мусульманских поэтических школах. Поэты с удовольствием изображали оттенки вечерней и утренней зари, бегущую по волнам рябь, зыбкие отражения в воде, воркование голубей или шелест ветра. Выходили целые поэтические сборники и антологии, посвященные исключительно красоте осени или весны, а описания садовых растений и цветов превратились в отдельный жанр.

Так, поэт Ибн Хани, которого называли испанским аль-Муттанаби, в привычном для арабов стиле обрушивал на читателя поток красочных метафор. Описывая морскую битву, он сравнивал подсвеченное огнем море с пожелтевшей от шафрана кожей. Ибн Кузман уподоблял атаку кавалерии морскому приливу, где шлемы всадников заменяли буруны пены. А у Ибн Хамдиса «отполированная солнцем» вода напоминала лезвие меча, и наоборот – муха, садясь на зеркальный клинок сабли, приподнимала крылья, чтобы не утонуть.

Одной из самых ярких звезд поэтической Испании был Ибн Хафаджа из Альсиры – поэт, писавший в духе французских парнасцев. Его считают самым крупным мастером васфы, жанра описаний. Он всегда с жадностью вглядывался в вещи и предметы, стараясь как можно более объемно воплотить их в словесной форме с помощью новых и незахватанных сравнений. Плававшего в бассейне черного раба Ибн Хафаджа сравнивал со зрачком посреди голубого глаза, а отражение месяца в вине – с наконечником копья, выгнувшегося от удара о кольчугу. Он мог с дотошностью естествоиспытателя описывать овода, ужалившего верблюда, или свежий ветерок, играющий с костром:

Природа то и дело вызывала у него восторженные возгласы: «Как ива гибкая меня чарует! Как аромат лугов меня волнует!» «О боже, что сильней волнует душу нам, Чем воркование голубки по утрам!» Его восхищала и излучина реки, изгибавшаяся в долине «как запястье», и необычный конь цвета «спелого граната». Тема одного из его стихотворений – просто убегающий от пса кролик, причем и хищник, и жертва в нем изображены во всех подробностях. Другая поэтическая зарисовка написана от имени неприступных гор, которые с сожалением смотрят на быстро протекающую мимо жизнь, оплакивая ее слезами своих ручьев.

Ночной ездок. По мнению знатоков, одним из лучших его произведений является описание ночной скачки, переданное от первого лица. В этой романтической балладе всадник в ярости и отчаянии несется сквозь ночь, сам не зная куда и зачем. Его окружают сполохи молний, бешеный ветер, кромешный дождь и мрак, который от напряжения чувств кажется ему «радужным». В конце концов, ночной путник теряет границу между внутренним и внешним и «уединяется с тайнами земли»: он переживает все происходящее как нечто абсолютно личное и интимное, сливаясь с окружающим миром и в то же время наделяя его собственной душой.

В XI веке на поэтический небосклон Андалусии взошла звезда Ибн Зайдуна. Этот яркий стихотворец прославился не только своими незаурядными стихами, но и скандальным романом с дочерью кордовского халифа. Принцесса по имени аль-Валлада с 17 лет держала в своем доме поэтический салон и вела себя настолько дерзко и вызывающе, что удостоилась отповеди от самого Аверроэса. Она ходила в прозрачной накидке вместо хиджаба, имела множество любовников и щеголяла в платье с цитатами из собственных стихов. На одном его рукаве было вышито: «Я прекрасна и неприступна», – а на другом: «Меня целует каждый, кто захочет».

Поэтическую переписку Ибн Зайдуна и принцессы переполняли любовь, сладострастие, взаимные обвинения и ревность.

Все кончилось резким разрывом («Сиял на небе ясный месяц, теперь там яростный Юпитер» – сообщала аль-Валлада), но Ибн Зайдун продолжал еще долгое время сочинять стихи, полные признаний в любви и безнадежной страсти: не то искренне, не то по долгу поэтической службы.

В целом, андалусская лирика мало чем отличалась от арабской и персидской. Это была поэзия праздности, роскоши и гедонизма, где во всем царствовали наслаждение и любовь. Кордовец Ибн Кузман, поэт-бродяга и мастер андалузского заджала, с блеском продолжал традицию тардийят – песен о вине, которые в его исполнении звучали так же убедительно, как у Абу Нуваса или Омара Хайама. «Что эта жизнь без милого вина?», «Спасение мое – на дне сосуда», «Вино – мой рай, таящий ключ к познанью!» и т. п. Его жалобы на жестокость возлюбленной заставляли вспомнить Абу-ль-Атахию и Маджнуна, а самовосхваления себя как великого поэта – аль-Мутаннаби.

Упоительная прохлада садов, ночные пикники на берегу реки, пьянящие взгляды юношей и дев, чувственные танцы и сладостные поцелуи – все это считалось лучшими и самыми достойными темами для стихов. Смысл заключался в том, чтобы наслаждаться всем прекрасным: природой, любовью, изысканной красотой предметов и вещей, тонкостью чувств и разнообразием впечатлений. Даже Ибн Хазм, будучи серьезным богословом, написал трактат о любви «Ожерелье голубки», украсив его собственными стихами.

Любовь в мавританской поэзии изображалась во всех вариациях и нюансах, от легкого флирта до безумной страсти. Капризная, иногда жестокая, но всегда очаровательная, андалузская женщина была так же свободна в своих чувствах, как и мужчина, несмотря на шариат. По мнению некоторых историков литературы, это свидетельствовало о тогдашней свободе женщин и свободе нравов.

Особую нотку в мавританский стиль вносила избыточная утонченность и даже меланхолия, за которую его порой называли «христианским». Чувственность в стихах андалузских поэтов стала такой тонкой, что Ибн Хазм сравнивал свою возлюбленную с цветком, до которого он боится дотронуться, чтобы тот не увял от грубого прикосновения руки. Он утверждал, что предпочитает встречаться со своей девушкой во сне.

С формальной стороны мавры тоже внесли свой вклад в поэтическую копилку, создав две новых стихотворных формы – мувашшах и заджал. Мувашшах чередовал строфы с куплетами, перекликавшимися друг с другом внутренними рифмами и создававшими постоянно повторяющийся рефрен. Распространено мнение, что именно мувашшах больше всего повлиял на поэзию трубадуров, хотя некоторые отдают эту честь заджалу – варианту мувашшаха, более простому по рифмовке и менее правильному в метрике (настолько, что многие вообще не видели в нем никакого ритма).