Махда и хидж

Бесконечные смуты и раздоры в халифате никак не отражались на поэзии арабов. При дворах князей по-прежнему процветали панегиристы, воспевавшие их великие достоинства и получавшие за это деньги и награды. Поле деятельности для них, наоборот, еще больше расширилось. В это время придворные поэты появляются не только у халифов и глав провинций, но и у каждого сколько-нибудь заметного правителя или просто богатого и знатного вельможи. Всех этих знатных и состоятельных особ требовалось воспевать и восхвалять, укладывая поэтическую лесть в жесткие каноны классической поэзии и проявляя чудеса изобретательности, чтобы оживить и разнообразить тысячу раз избитые темы.

У жанра панегирика – мадха – имелись свои строгие и незыблемые рамки. Поэту предписывались обязательный патриотизм и религиозность, почтение к бедуинским древностям и абсолютная лояльность власти, приправленная официозным душком. Стилю панегириста подобали приподнятость, торжественность и пафос, преувеличенность и монументальность. Правитель, для которого сочинялись мадхи, в стихах представлялся абсолютным идеалом, и чем высокопарней и грандиозней были обрушиваемые на него эпитеты, тем больше это ценилось. Впрочем, и здесь существовал свой табель о рангах: каждому полагалось ровно столько похвал, сколько он заслуживал по занимаемому им положению.

Мастером такого жанра – так же, как и противоположного ему «хиджа», то есть ругательных стихов или поношений, – был Абу-т-Тайиб по прозвищу Лжепророк (аль-Мутаннаби).

Аль-Мутаннаби

Аль-Мутаннаби, сына водовоза из Куфы, иногда называют лучшим исламским поэтом всех времен. В возрасте десяти лет он бежал вместе с родителями к карматам и несколько лет прожил с ними в пустыне, знакомясь с их бытом и культурой. Приняв карматскую веру, он объявил себя их Пророком (отсюда его прозвище) и за это попал в тюрьму. Уже в этом эпизоде ярко сказались черты его характера: амбициозность, гордыня, склонность к бесконечному самовозвеличиванию и просто хвастовству.

Пророческие нотки не раз звучали в его стихах: поэт, например, писал, что мощь его творений способна сделать зрячими слепых и вернуть слух глухим. Он претендовал не только на поэтические лавры, но и на славу воина и храбреца, подавая себя миру как образец бедуинского мужества и чести. В обществе, где поэт-панегирист стоял скорей на положении слуги, аль-Мутаннаби видел себя величайшей драгоценностью и почти сверхчеловеком, чье присутствие при дворе правители должны были считать за честь. Награды и почести он воспринимал как естественную дань его уникальному таланту.

Это во многом объясняет повороты в его сложной и бесприютной жизни. Будучи человеком резким и неуживчивым, он всю жизнь странствовал от одного двора к другому, меняя города и покровителей. Циклы его стихов назывались по имени тех князей, при которых ему приходилось жить: «Сайфийят», «Кафурийят», «Амидийат», «Адудийят».

Свой первый и, возможно, самый знаменитый поэтический сборник он написал при правителе Алеппо из хамданидской династии Сайф ад-Дауле. Аль-Мутанабби создал подробную хронику его правления, где каждое крупное или мелкое событие, будь то война или строительство мечети, отливалось в стихотворной форме. В одной из касыд он писал, что ад-Даула «приказывает солнцу» и даже может управлять временем. Созданные в это время описания военных походов с философскими рассуждениями о жизни считались образцовыми и на протяжении многих столетий вызывали восхищение потомков.

Жизнь аль-Мутанабби у алеппского эмира складывалась удачно, пока он не впутался в дворцовые интриги и не был «оклеветан», как он утверждал, своим собратом по ремеслу поэтом Ибн Халавейхом. Обидчик не понес должного наказания, и гордый нрав аль-Мутанабби заставил его покинуть двор. Отправившись в изгнание, он по дороге написал эмиру блестящую «касыду упрека», где всячески превозносил собственную смелость, благородство, ученость и прочие достоинства.

На какое-то время поэт устроился у политического противника ад-Даулы – правителя Египта, чернокожего евнуха Кафура, который благосклонно принял знаменитого поэта и даже пообещал ему пост наместника в одной из провинций. Но «роман» с Кафуром продлился недолго: оскорбившись на пренебрежительное замечание покровителя, аль-Мутанабби снова бежал, разразившись язвительной «касыдой поношения».

Остаток жизни он странствовал от одного двора к другому, пока не решил вернуться на родину. На обратном пути в Ирак поэт погиб. Говорят, что аль-Мутанабби стал жертвой собственного поэтического мастерства – его убил некий Фатих аль-Асади, сестру которого он опозорил в своей «хиджа», сравнив ее ключицы с гнилыми шипами увядшей розы.

Аль-Мутанабби имел трудный характер, но целиком оправдывал свои претензии на исключительный талант. Его метафоры были свежи и поразительно парадоксальны, и их броская эффектность не мешала точности и глубине. Многие его строчки со временем превратились в ходячие цитаты и поговорки, а главные работы поэта до сих пор входят в школьные программы. Каждый арабский школьник знает наизусть его классическую элегию «Доколе, живя в нищете…» и еще две-три популярные касыды.

Аль-Маари

Противоположным полюсом блестящему и светскому аль-Мутанабби был Абу-ль-Аля аль-Маарри. Человек сухой, суровый и даже желчный, он прославился не только как поэт, но и как отшельник и мудрец.

В детстве аль-Маари ослеп от оспы, но благодаря великолепной памяти прошел полное обучение, запоминая все книги на слух. Возмужав, он отправился в столицу ко двору халифа в поисках славы и почета. Однако жизнь в Багдаде ему не понравилась: поэты-лизоблюды и ученые, пресмыкавшиеся перед властью и терпевшие все прихоти своих господ, вызывали у него отвращение. В 37 лет он вернулся из столицы в свой родной город Маару, как он писал, «без денег и веры», решив больше никуда не выезжать и жить замкнуто и скромно, освободившись от всего мирского «как цыпленок от скорлупы». Всю оставшуюся жизнь он постился каждый день, не употребляя не только мяса, но и молока, меда и яиц, писал поэтические книги и читал научные лекции, на которые собирались сотни человек. Жил он на небольшую пенсию, которую отдавал ухаживавшему за ним слуге.

Среди местных жителей аль-Маари пользовался непререкаемым авторитетом, доходившим почти до преклонения. Навестивший его путешественник сделал в своем дорожном дневнике запись, рисующую образ могущественного властителя, если не полубога: «Был там некий человек по имени Абу-Ала аль-Маарри, он был слепым и правил этим городом. Он был чрезвычайно богат и у него было много рабов и слуг, даже все жители города повиновались ему, как рабы! Сам же он вел образ жизни отшельника, носил грубую шерстяную одежду и не выходил из дому. В пропитание он назначил себе ежедневно пол мена ячменного хлеба и помимо этого не ел ничего. Я слыхал, что двери его дворца всегда открыты и что городскими делами ведают его наместники и заместители; к нему самому обращаются только по самым сложным делам. В богатстве своем он никому не отказывает, а сам постоянно постится, ночи проводит в бдении и не занимается никакими мирскими делами».

По убеждениям и духу аль-Маари был глубоким мизантропом: человеческий род вызывал у него отвращение. Людей он сравнивал с грошовой мелочью, которую хозяин тратит без раздумий и как попало. В некоторых стихах он доходил до заявлений, что людям лучше было бы и вовсе не рождаться, а миру – не существовать. Беспокойную и суетную жизнь человека он сравнивал с бессонницей, смерть – с долгожданным отдыхом и сном. Существование, писал аль-Маари, это всегда страдание, к тому же лишенное разнообразия: везде царят только мучение и зло. Время без конца повторяет одно и то же, так же как поэт в стихах повторяет одну и ту же рифму.

Несмотря на свой пессимизм, он не считал, что в жизни все дурно и бессмысленно. Мир жесток и несправедлив, но человек сам виноват в своих страданиях: нельзя уступать обстоятельствам, нельзя позволять себе быть слабым, беспечно жить в мире своих желаний и причуд. Настоящий человек должен быть стойким и следовать идеалам разума и мудрости, а не лить слезы скорби и не поддаваться страстям. Разве красивая женщина виновна в том, что все вокруг в нее влюбляются? Это вина тех, кто на нее смотрит. В жизни есть вечная истина, есть смысл, есть природа. Его описание ночного неба, где звезда подергивается «как веко у взбешенного солдата», поразительно по своей тонкости и почти декадентской красоте.

В то же время он не верил в вечную жизнь, а религию считал «обманом древних», полезную только для того, чтобы люди подчинялись государственным властям: «Нет никакого имама, кроме разума». Все верующие мусульмане, по его мнению, – это «бессмысленный скот, который вслепую по жизни бредет». Под конец жизни он чувствовал себя вконец изношенным и усталым и сравнивал себя со «слабой гласной в глаголе», мечтающей о небытии.

Другие поэты

Кроме аль-Мутаннаби, при Сайф ад-Дауле жили еще два выдающихся поэта. Один из них был Абу Фирас – двоюродный брат самого эмира, рыцарь, солдат, авантюрист и в то же время талантливый литератор, сочинявший стихи в самых разных жанрах. Будучи близким родственником ад-Даулы, он участвовал в его войне с Византией и дважды попадал в плен, где создал свой самый известный цикл «Румийат» – горькие жалобы узника, томящегося по родине и свободе. Трогательные обращения к матери и брату, искренность чувств, живость и естественность языка снискали ему заслуженную славу. Плен пошел Абу Фирасу во благо: не проживи он четырех лет почетным узником в Константинополе, возможно, его имя не осталось бы в истории литературы. Начав жизнь как поэт, Абу Фирас кончил ее как политик: после смерти своего кузена Сайф ад-Даулы он заявил свои права на трон и погиб, пытаясь захватить власть в стране.

Другой поэт, ас-Санаубари, прославился тем, что мастерски и проникновенно описывал природу. Его сравнения сегодня кажутся натянутыми, а стиль – слишком цветастым, но он был едва ли не первым после римлян творцом «поэтических пейзажей», где окружавший человека мир приобрел самостоятельное значение и смысл. Смена времен года, цветение нарциссов или налетевшая туча подавались в его стихах так же увлекательно, как любовные истории или героические битвы. Он придумал жанр стихотворных зарисовок и натюрмортов, где описывалась только жаровня, накрытый стол или кошка, свернувшаяся на шелковой накидке, – красота мелочей, на которую поэт щедро открывал глаза читателю.

Прозаики

Проза мусульманских писателей тоже мало изменилась, разве что стала еще более прихотливой и уточненной. Продолжателем знаменитого багдадского «автора бестселлеров» аль-Джахиза был ат-Танухи, писавший не менее увлекательно и разносторонне. Название главной его книги «Занимательные истории» говорит само за себя – это собрание исторических анекдотов и нравоучительных сюжетов, которые, как говорил автор, могли бы «составить тему для застольной беседы». На ее страницах мелькают имена знаменитых придворных и вельмож, лично знавших того или иного правителя, и десятки живо рассказанных историй, иллюстрирующих необычный характер какого-нибудь вазира или примеры неожиданной превратности судьбы.

Так, в одном из отрывков повествуется про доброго старика-портного, который пытался спасти замужнюю женщину от распоясавшегося тюрка и этим заслужил уважение самого халифа. В другом – про бедного каттиба, который, отчаявшись получить работу, подделал рекомендательное письмо от имени вазира Ибн аль-Фуртата, а тот, узнав, что ученый и правда бедствует, великодушно подтвердил подлинность письма. Большинство историй заканчивается торжеством справедливости, и автор не упускает возможности точно указать размеры сумм, полученных его персонажами благодаря щедрости и благородству высокопоставленных особ.

Такова была «высокая» литература, но существовала и низовая, которую разносили по базарам и площадям бродячие сказители – шаиры и мухаддисы. Особой популярностью у публики пользовались сиры – «народные романы», повествовавшие о приключениях какого-нибудь древнего легендарного героя. Их рассказывали на протяжении многих дней, пересыпая сюжет всевозможными занимательными или чудесными историями, баснями, притчами и сказками.

Нередко рассказчик опускался еще ниже и развлекал публику эпизодами из жизни городского дна: нищих, воров, бродячих фокусников, гадателей и пр. Этим «бульварным» историям мы обязаны появлению самого известного жанра мусульманской прозы – макамы. В Багдаде существовало что-то вроде воровской корпорации, называвшей себя «детьми Сасана». Ее участники промышляли на улицах, торгуя фальшивыми снадобьями и амулетами, выпрашивая милостыню и устраивая импровизированные представления, во время которых обчищали карманы публики. У этого багдадского отребья был собственный жаргон, своя колоритная жизнь, которая занимала не только простых горожан, но и верхушку власти, включая эмиров и вазиров.

Однажды буидский вазир ас-Сахиб в беседе с султаном блеснул своим знанием жаргонных словечек, ходивших в воровской среде: именно этот эпизод, как считается, навел писателя аль-Хамадани на мысль создать цикл рассказов о профессиональных жуликах и проходимцах. Для большей занимательности аль-Хамадани украсил его ритмизированной и рифмованной прозой в модном стиле садж и снабдил множеством житейских и поучительных сентенций.

Так на свет появились макамы (буквально «место стоянки», в переносном смысле – застольные беседы), снискавшие огромную популярность во всем арабском мире и завоевавшие его автору славу «Чуда времени». Герой макам – умный, ловкий и циничный мошенник, который всегда выходит сухим из воды. Он многолик, прикидывается то одним, то другим персонажем, путешествует по разным городам, попадает в самые невероятные ситуации и неизменно оставляет всех в дураках.

Аль-Хамадани. «Он владел искусством чудес, редкостей и диковинок в слове, – писал об авторе «Макам» филолог ас-Саалиби. – Например, он мог продекламировать стихотворение более чем в пятьдесят строк, которое он слышал всего один раз, запомнить его целиком и повторить его с начала до конца без единой ошибки. Он мог пробежать глазами четыре или пять страниц книги, которую он не знал и никогда не видел, затем повторить их на память в безупречной согласованности. Его просили сочинить стихотворение или написать беседу на какой-нибудь оригинальный или необычный сюжет, и он тотчас выполнял эту задачу. Он часто писал книгу на заданную ему тему, начиная с последней строки и заканчивая первой, и создавал столь же красивое и остроумное сочинение, как и всякое другое. Он украшал бесподобную касыду, сочиненную им самим, своим же прекрасным трактатом, читал стихи прозой и прозу декламировал стихами. Ему давали много рифм, и он слагал по ним изящные стихи, или ему задавали сочинение прозой и стихами на всякие непонятные и трудные темы, и он декламировал, импровизируя, быстрее, чем в мгновение ока. Он мог переводить персидские стихи, полные причудливо выраженных образов, на арабский быстро и блестяще, и проделывал много других удивительных вещей без счета».

Первые макамы создал аль-Хамадани, однако их лучшим автором считается аль-Харири из Басры, усовершенствовавший этот жанр и придавший ему большей слаженности и литературного блеска. Сразу после выхода книга аль-Харири пользовалась бешеным успехом, и слава ее не померкла в мусульманском мире даже через семьсот лет. В испанской Кордове и тюркской Бухаре макамы читали с равным восхищением и комментировали с одинаковым восторгом и усердием, как образец несравненного мастерства и всесторонней эрудиции. Если можно назвать самое популярное произведение арабской литературы после Корана, то это, без сомнения, «Макамы» аль-Харири.

Путешествие Хосрова

Арабы были одной из самых путешествующих нацией в мире. В этом отношении рядом с ними можно поставить только древних римлян: ни в христианской Европе, ни в Китае в это время не было ничего подобного. Мусульманский мир эпохи халифата поражает своей смешанностью и пестротой: там никого не удивляло, что в Каире живут армяне, в Багдаде – нубийцы, а в Мадриде – тюрки.

Многослойность общества делала мусульман терпимыми к соседям и в то же время легкими на подъем. Отправляясь на другой конец света, арабы не находили там ничего чуждого или незнакомого и везде чувствовали себя как дома – в такой же или очень похожей среде, с теми же законами и той же верой. «Земной круг» приверженцев ислама был ярким и огромным, но при этом цельным и единым, как большой цветник, над которым, словно солнце, сияла воля его Творца.

В путешествия мусульмане отправлялись по самым разным причинам. Одних гнала из дома междоусобная война, другие совершали паломничество в Мекку, третьи пускались в путь по делам торговли или странствовали от двора к двору в поисках щедрых покровителей. Были и такие, кто, чувствуя смутное недовольство жизнью, устремлялись в дальние края ради духовных поисков и новых впечатлений, в надежде обрести свой путь или найти учителя, который откроет правильное учение или даст мудрый совет.

В числе таких искателей истины был Насир Хосров – чиновник и таджикский интеллектуал XI века, живший в Средней Азии при Газневидах и сельджуках. Еще в ранней юности он перебрался из Таджикистана в персидский Мерв и до сорока лет занимался канцелярскими делами, делая обычную карьеру поэта и секретаря. Жизнь его протекала мирно и спокойно, пока некий голос во сне не заставил его оставить прежние занятия и пуститься в странствия.

Начав свой путь в Мерве, Хосров взял путь на запад и отправился «в сторону Киблы», пересек всю прикаспийскую Персию и Сирию до Средиземного моря, провел три года в Египте, дважды совершил хадж в Мекку и едва не погиб в пустыне по пути в Ирак. На обратном пути он вместе с торговым караваном попал в Басру и через южную часть Ирана вернулся обратно в Мерв. Из этой поездки, на которую у него ушло около семи лет, Насир привез путевой дневник и составил на его основе «Книгу путешествия». Благодаря его записям мы можем взглянуть на мир глазами людей того времени – «от первого лица».

Хосров вел свой дневник с прилежностью добросовестного путешественника, любившего точные детали. Оказавшись в новом месте, он всегда указывал преодоленное им расстояние, количество жителей в городе, их занятия, стоимость продуктов на рынке и наличие пресной воды. Гуляя по незнакомым улицам, Насир изучал устройство местных мечетей, справлялся о весе каменных блоков в крепостной стене и измерял шагами длину улиц, чтобы определить площадь города. Все эти полезные сведения перемежались в его книге с диковинками и курьезами, которые могли показаться чем-то странным или примечательным. В одном месте он с удивлением сообщал, что в Андалусии «иногда выпадает снег», а в другом – что в Ване мусульмане на рынках открыто пьют вино и едят свинину.

За первый год путешествия Хосров успел добраться только до Иерусалима, который арабы называли Бейт-аль-Мукаддас, а местные жители – Кудс. Толпы мусульман стремились сюда из благочестия: считалось, что всякий намаз, совершаемый в Бейт-ал-Мукаддас, равен двадцати пяти тысячам простых намазов. (Это не так уж много, если вспомнить, что Иерусалим был всего лишь третьим из священных городов. Намаз в Медине равнялся пятидесяти тысячам простых, а в Мекке – ста тысячам). Насир описывал Иерусалим как «стоящий на камне» город, полностью лишенный зелени и источников воды, но богатый и красивый, с хорошей больницей и большими запасами оливкового масла.

Большая часть его иерусалимских заметок посвящена главной мечети города Куббат ас-Сахра – Куполу скалы. Внутри этого здания действительно находился фрагмент скалы – Сахра, откуда Пророк по исламской легенде вознесся на небо. Посетителям рассказывали, что когда Пророк поднялся в воздух, камень, по причине его величия, поднялся вслед за ним, поэтому Мухаммеду пришлось вправить его обратно, но он все-таки остался выше, чем был. На том же куске гранита остались следы ног Исаака, отпечаток ноги Мухаммеда и отпечаток руки архангела Гавриила. Мусульмане верили, что здесь, на вершине горы Мория, Авраам принес в жертву своего сына, царь Соломон построил первый Храм, а царь Ирод – второй.

В Кудсе Хосров посетил много других достопримечательностей и священных мест. Недалеко от города ему показывали могилы Авраама и его жены Сары, могилы Иакова и его жены и могилу Иосифа. Сохранилось даже несколько домов, где Авраам принимал гостей. В палестинской Акке часть двора в главной мечети была засеяна травой: говорили, что сам Адам обрабатывал здесь землю, а из протекавшего рядом источника поил корову.

Бережно храня исламские предания, арабы демонстрировали чисто средневековое отсутствие любопытства ко всему, кроме собственной веры и традиций. Проезжая через Сирию, Насир Хосров писал, что «все степи этой местности покрыты мраморными колоннами, отдельными капителями и колоннами без капителей, все они из разукрашенного мрамора, закругленные, четырехугольные, шестигранные и восьмигранные. По всей Сирии мне попадалось около пятисот тысяч колонн, или капителей, и ни одна живая душа не знает, что это было такое или откуда привезено». Про огромную античную арку у въезда в Бейрут местные жители говорили только, что эта постройка очень древняя и что когда-то это были «ворота фараона».

В Египте Насир Хосров еще застал Александрийский маяк. По его словам, на нем было установлено зажигательное зеркало, и когда вражеское судно попадало в поле его действия, оно тут же вспыхивало и сгорало. Но румийцы подослали человека, который разбил чудо-зеркало, а новое построить так и не смогли. Один мастер предложил халифу аль-Хакиму восстановить зеркало, но тот отказался, сказав, что в этом нет нужды: румийцы и без того платят ему дань и во всем слушают Египет.

Мекку, главную цель его паломничества, Хосров описал как природную крепость с горами вместо стен. Все проходы и щели в окрестных горах были прочно замурованы, только в двух или трех сделаны железные ворота. В середине XI века, когда Хосров прибыл в Мекку, в городе жило всего две тысячи человек и было две бани с полом из зеленого камня. Большая часть роскошных зданий, построенных багдадскими халифами, лежала в развалинах. Город страдал от недостатка пресной воды: в колодцах она была горько-соленой, поэтому приходилось собирать дождевую, но ее часто не хватало. Воду брали в основном из подземного канала, проведенного к Мекке одним аденским эмиром, и из некоторых загородных колодцев: ее привозили в город и продавали на улицах.

Аравия, родина Пророка и земля ислама, произвела на Хосрова удручающее впечатление. В Аравийской пустыне каждый путник, проезжавший через земли того или иного племени, должен был получать от него хафира – проводника и защитника, гарантировавшего безопасный проезд. Без хафира он был бы тут же ограблен бедуинами, которые всех проезжих чужестранцев считали своей законной добычей и называли «дичью».

Кочевники, сопровождавшие Хосрова, выглядели как дикари и питались только верблюжьим молоком – больше ничего съедобного у них не было. Некоторые еще ловили и ели ящериц. Они не знали никакой другой жизни и думали, что вся земля устроена точно так же. Хосров не мог есть ящериц и пить верблюжье молоко: он рвал маленькие плоды с каких-то деревьев и всю дорогу кормился только этим. Бедуинов он считал немусульманами, потому что они никогда не совершали омовений. У них вообще не было воды: когда он просил пить или помыть руки, ему давали верблюжье молоко.

Из Аравии Хосров попал в Йемен, где, по его словам, обитали только «разбойники, убийцы и нечестивцы». Попытка пройти через пустыню привела его в мрачное и унылое место под названием Фаладж. Это была небольшая полоса земли с четырнадцатью крепостями, где местные жители еще в давнее времена разделились на две противоборствующие стороны и с тех пор постоянно воевали друг с другом. Даже на молитву в мечеть они отправлялись вооруженными с головы до ног. Все фаладжиты были очень бедны и жили впроголодь, зато у них росли лучшие в мире финики, которыми они и расплатились с Хосровом, когда он предложил расписать им михраб. Это спасло его от голодной смерти: четыре месяца он не мог выбраться из этой маленькой страны, окруженной со всех сторон пустыней. Наконец, ему удалось уйти с караваном в Басру, но для этого пришлось нанять верблюда за огромные деньги – тридцать динаров, которых у него не было. Он пообещал караванщикам расплатиться, когда прибудет в Басру.

За четыре дня путники добрались до Лемамы, где всем заправляли местные князьки из рода Алидов. Сильных соседей у них не было, а они могли выставить триста всадников: этого было достаточно, чтобы править городом и всей областью.

Дальше их путь лежал в Лахсу – большой город, где никогда не было власти ни одного халифа и султана. Не было здесь и ислама: жители почитали какого-то Абу-Саида, который объявил себя спасителем и защитником людей и пообещал снова вернуться на землю после смерти. Он распорядился, чтобы до его возвращения в городе правили шесть его потомков, поэтому в главном замке Лахсы стоял огромный трон, где могли сидеть сразу шесть человек, и приказы отдавались только с согласия всех шестерых. Вазиров тоже было шесть, и они тоже восседали на шестиместном троне и все решения принимали сообща.

Правление в Лахсе было необычным: налогов с народа не брали, неимущим помогали, разорившимся выдавали пособие, для бедных бесплатно мололи муку, бездомным строили дома. Иностранцев принимали с радостью и выдавали ссуды, на которые они могли купить инструменты и освоить какое-нибудь ремесло, а долг можно было вернуть когда угодно, хоть через десять лет.

Хосров писал, что сами лахсцы – не мусульмане, но мусульман не притесняют, позволяют им молиться и ходить в мечеть, выстроенную в городе каким-то хаджой. Местные жители никогда не пили вина и ели мясо всех домашних животных, от коров и ослов до кошек и собак, которых откармливали на убой и резали как баранов. Торговцы на рынках специально клади рядом с мясом головы, чтобы покупатели знали, чье это мясо. Деньгами у них служила свинцовая монета, которая имела хождение только в их области и больше нигде. Возле могилы Абу Саида они постоянно держали богато украшенных коней, чтобы, восстав из мертвых, он мог сразу сесть в седло. Святой предупредил, что после воскресения его могут не узнать, поэтому после возвращения они должны ударить его по шее мечом: если он останется жив, значит, он и есть Абу Саид.

Басра, куда путешественники добрались после долгих мытарств, стояла на реке Шатт-аль-Араб – слиянии Тигра, Евфрата и канала Джубера. Город был окружен огромной стеной с крепкими воротами, но после разрушительных войн внутри нее сохранилось только несколько жилых кварталов, разделенных целыми районами развалин и руин. В Басру Хосров и его спутник прибыли полуживыми, нищими и почти голыми: из одежды у них остались только набедренные повязки и какие-то лохмотья на спине. Дети на улицах принимали их за сумасшедших и кидали камнями. В Басре было холодно, но они не могли заплатить за баню, чтобы помыться и согреться; тогда Хосров продал единственное, что у него осталось, – мешок, в котором он хранил свои книги, – и предложил банщику несколько медяков, но тот прогнал их, боясь, что они распугают его клиентов. Погонщик верблюдов требовал с них долг в тридцать динаров, а взять их было негде.

К счастью, в это время в городе появился вазир одного из персидских правителей по имени Али ибн Ахмед, человек ученый и большой знаток литературы. В его свите был перс, с которым Хосров познакомился после приезда в город: он сообщил своему хозяину о бедственном положении путешественника, и тот немедленно прислал Насиру коня с предложением приехать к нему во дворец. Но ехать Хосрову было не в чем, поэтому он написал отказ в форме изящной и учтивой записки, стараясь продемонстрировать свою ученость и литературные способности. Восхищенный вазир выдал ему тридцать динаров на одежду, оплатил его долг погонщику и взял Хосрова под свою опеку. В бане, куда Насир потом явился в великолепной одежде и в сопровождении слуг, его теперь принимали стоя, как вельможу.

Из Басры путешественник отправился в персидский Фарс морем, поскольку междоусобная борьба между сыновьями местного эмира делала сухопутные дороги небезопасными. В Мехрубане Хосров обрел помощь еще одного именитого и ученого человека, который дал ему в сопровождение целый отряд пехотинцев: богатые образованные люди проявляли солидарность с образованными бедняками.

Последний участок пути Насир прошел через цветущий Исфахан и пустыню Биабан, полную зыбучих песков: если проводник сбивался здесь с дороги, то пропадал весь караван. Наконец, в каком-то рабате Хосров встретил купцов из родных мест и спросил, не знает ли кто-нибудь его семью. Один из караванщиков оказался их домашним слугой, и спустя несколько дней путешественник уже обнимался с братом, который считал его пропавшим без вести. «После того как мы утратили все надежды, – писал Хосров, – столько раз попадали в смертельную опасность и уже не рассчитывали остаться в живых, мы снова свиделись, смогли насладиться свиданием друг с другом и восхвалили Господа, велик и славен да будет Он».

Насир умолчал о том, что из Египта он вернулся убежденным исмаилитом и халиф аль-Мустансир лично поручил ему вести тайную проповедь в восточных землях. Это вызвало преследования местных властей, и Хосрову пришлось бежать в Памир, где он нашел убежище в одной из горных крепостей и там же закончил свои дни.