Еда

Жизнь богатых мусульман в халифате можно коротко описать тремя словами: гедонизм, эстетизм и благочестие. Читая биографии некоторых багдадских правителей, можно подумать, что многие халифы приходили к власти только затем, чтобы как можно больше наслаждаться жизнью. Как-то халифу аль-Мансуру, которого едва не свергли шииты во главе с имамом Ибрахимом, приготовили вкусное блюдо из мозга и сахара. Отведав его, халиф простодушно воскликнул: вот каких удовольствий хотел лишить меня Ибрахим!

Удовольствия и роскошь были главными приманками, которыми притягивали к себе власть и двор. Халиф аль-Махди однажды пригласил к себе Шарика аль-Кади, не любившего придворной жизни, и предложил ему сделать выбор: стать судьей, учителем его сына или один раз с ним отобедать. Тот выбрал обед как самое легкое, но за едой ему подали сгущеный мозг с медом и леденцами, и Шарик испытал такое наслаждение, что не смог покинуть двор и в конце концов стал и судьей, и учителем, и сотрапезником халифа.

Даже ученые, считавшиеся образцом аскетизма, нередко склонялись к «сладкой жизни». Хунайн ибн Исхак, известный врач и переводчик, был известным сибаритом и гурманом. День он начинал с верховой прогулки и все время до обеда проводил в бане, где заворачивался в халат и долго потел, выпивая чашу с вина с печеньем и зажигая ароматические палочки, которые окуривали его тело благовониями. Чаще всего он так и засыпал прямо в бане. Потом ему приносили обед: крупного цыпленка, тушеного в соусе, и огромную буханку хлеба. После обеда ученый снова спал, а проснувшись, выпивал литр вина и закусывал сирийскими яблоками и айвой.

Еда была одним из главных наслаждений арабской жизни. В исторических записках того времени халифы и другие известные личности подробно обсуждают особенности приготовления еды, считая это не менее важным и серьезным делом, чем занятия поэзией, географией или медициной. Широкое хождение имели книги по кулинарии, по большей части написанные в стихах. Такие выдающиеся люди, как поэт Ибрахим ибн аль-Махди и историк Сули, составляли подробные описания разных блюд и гастрономических рецептов.

Больше всего арабы ели хлеба, мяса и молока. В багдадских домах тысячами солили бараньи и бычьи головы, не брезговали ягнятиной, курами и битой дичью. Любили и дорогую рыбу, которую привозили издалека: осетра из озера Ван (Персия), тунца из Средиземного моря.

Особенно популярны были тушеные овощи с мясом и фруктами. На столы вельмож подавали горох с гусятиной, горячую морковь в масле, рыбу и репу в уксусе, жареного козленка с мятой и тархуном, куропаток, «тардины» (пирожки с мясом и другими начинками), маслины, баклажаны, спаржу, красные вареные яйца. Для остроты в блюда добавляли особый «задохшийся» тархун, дикий тимьян и чеснок, каперсы с майораном и гвоздикой, соленый индийский гранат, острый сыр, горчицу, миндаль, виноградный соус и сладкий лимон, посыпанный амброй и сахарной пудрой.

Пирожки с мясом. Популярный рецепт пирожков с мясом: берем красное мясо, сало, кольца лука, имбирь, капусту, кориандр, гвоздику, перец, руту и соль. После варки заворачиваем все это в лепешку и скрепляем края. Получившийся пирог обмазываем ячменной кашей и загибаем края вверх. Наконец, пропекаем его в масле, подаем на горячем блюде и едим с горчицей. Все это подробно описывалось в стихах.

Трапезы при дворе могли продолжаться по несколько часов. Когда халиф аль-Кахир начал экономить, он ограничил обед двенадцатью переменами блюд. При других халифах такие перемены насчитывались десятками: аль-Масуди пишет, что один только сладких было тридцать.

Арабы были страшными сладкоежками. Сахар они извлекали из тростника и свеклы: именно арабы заразили любовью к сахару европейцев, заново привив им утраченный после римлян вкус к сахарной свекле. Высушенным сахаром набивали ивовые трубки и ставили их в ледник, чтобы он затвердел, а потом запечатывали края гипсом. Сладости готовили в основном из сушеных фруктов, меда и орехов, но сладкие блюда могли делать из чего угодно, включая овощи и мясо. Таким был, например, сикбадж: цыпленок в винном уксусе с луком, медом и морковью. Знали багдадцы и мороженое с фруктами: на лето в подвалы засыпали лед и на десерт смешивали его с апельсинами, лимонами, фисташками или абрикосом.

Естественно, жители жаркого климата обожали фрукты. В Багдад из южной Аравии везли огромные грозди винограда – одна гроздь могла занимать целую корзину. Финики тысячами караванов привозили из персидского Кермана. Свежие дыни доставляли в свинцовых ящиках, наполненных льдом, а спелые яблоки – упакованными в мех.

У столичных жителей были свои предпочтения: из дынь они больше всего ценили исфаханские с зеленой кожей и красной мякотью, настолько сладкой, что ее нельзя было есть, не запивая водой. Знатоки уверяли, что с исфаханскими дынями можно сравнить только бухарские и хорезмские, а абрикосы и айву из Исфахана нельзя сравнить ни с чем. Лучшим инжиром считался аль-вазири (то есть из аль-Вазирийи), который был вкусней сирийского, арджанского и хулванского. Говорили, что у него самая тонкая кожица, зернышки самые мелкие, а мякоть – самая сладкая и нежная. Богачи при этом презирали смоквы, арбузы и гранаты – они были дешевы, и их ело только простонародье.

Краткий гастрономический словарь

Арузза – рис с сахаром

Джузаба – пшеница, протертая с рисом и сахаром, в толченом шафране и курином жире. «Бледная, как влюбленная, – писал о ней поэт, – дрожащая, и круги на ней от дуновения пробующего».

Катаиф – сладкие пирожки, одним из которых отравился халиф аль-Махи.

Лаузиндж – сладкий пирожок в миндальной глазури. Поэт ар-Руми писал о лаузиндже, что тот «мог бы воспарить на гору, несомый своим ароматом».

Мадира – вареное мясо в специях, которое заливают кислым молоком и подают холодным. «Сладостная она, странная и удивительная для людей», – сообщал один из кулинаров. Однажды ее на ониксовом тихамском подносе принесли Абу Хубайру во время поста, и «одолела страсть к еде его намерение поститься. Увидел он счастье в поедании мадиры и устремился к ней».

Расиа – кислое молоко со сладостями.

Фалузандж – сладость из крахмала с сахаром.

Хабиса – варенье из фиников и сливок. Тот же ар-Руми говорил, что «цветом и ценой она подобна золотому динару».

Хариса – блюдо из мяса и толченого зерна. Ее подавали в апреле, когда еще не было жаркого из баранины и козлятины. В ней «соединилось мясо ягнят и птиц».

Вино

Вино в халифате было единственным напитком, если не считать воды. Воду со льдом пили только в жару, приправляя ее медом, лимоном, апельсином или лепестками роз. Чай, кофе и более крепкий алкоголь появились у арабов гораздо позже.

Запрет на вино, наложенный пророком Мухаммедом, казался мусульманам слишком непосильным и часто обходился. Халиф аль-Мансур был одним из немногих багдадских правителей, который никогда не употреблял вина. Летописец с юмором рассказывал, как его врач и сотрапезник, христианин Бухтишу, любивший выпить, за трапезой халифа был вынужден довольствоваться простой водой из Тигра и расхваливать ее на все лады, уверяя, что она ничуть не хуже любого вина.

Другой халиф, аль-Мамун, осуждал не само винопитие, а тех, кто пьет вино из изюма, используя это как уловку (считалось, что Пророком запрещено только виноградное, а не изюмное вино). По этому поводу он написал четверостишие:

Про халифа аль-Васика говорили, что он так переживал из-за смерти дочери, что «даже не пил вина». Халиф аль-Кахир запретил поданным вино, хотя сам каждый день был пьяным. Халиф ар-Ради дал обет не пить вина, но продержался только два года: факихи избавили его от этого обета в обмен на щедрые пожертвования.

Повелителям, как всегда, подражали их чиновники. Один из арабских историков так описывал судейские попойки: «У вазира аль-Мухаллаби дважды на неделе собирались кади, среди них – верховный кади Ибн Маруф, кади ат-Танухи, все убеленные сединами, длиннобородые, как и сам вазир. Когда веселье достигало высшей точки, каждый получал золотой кубок кутраббульского или укбарского вина, окунал в него свою бороду, и друзья брызгали вином друг в друга. Кроме того, все они плясали, нарядившись в пестрые платья с венками из цветов на головах».

Близкое соседство с христианами давало арабам удобную возможность пить вино, не занимаясь его производством. Христианские лавки и монастыри были популярным местом для праздников и попоек. В трактирах багдадцам прислуживали девушки-христианки, на груди которых, как писал поэт, «красовались кресты, словно гвоздики без стебля». Ибн аль-Халладж прямо заявлял: когда я вижу вино, то превращаюсь в христианина.

Поэты писали, что пить можно и нужно хотя бы потому, что мир так прекрасен.

Вино превозносили сверх всякой меры. Говорили, что в нем смешаны все четыре стихии: сладость воды, нежность воздуха, жар огня и холод земли. По светоносности его сравнивали с солнцем, луной, звездами, огнем и драгоценными камнями. Вино, восхищался поэт, так чисто и прозрачно, что «сквозь него увидишь даже самую дальнюю соринку».

Абу Нувас сравнивал вино с утром, светящим посреди ночи. Пьющий его подобен путнику, который идет в темноте, ведомый вином. «О дочь десяти лет, чистая и нежная – пошли ее на землю, и исчезнет вся темнота!» Однажды в гостях поэт проснулся от яркого света и подумал, что взошло солнце. Но его спутник покачал головой: «Нет тут никакого солнца, кроме вина, просто я открыл кувшин, видишь?» – после этих слов он закрыл кувшин, и все погасло.

Пить вдвоем или тем более в одиночестве было непринято – для пирушки нужна компания, три-пять человек. Пол усыпали цветами, на головы надевали венки, бросали друг в друга цветами, сыпали шутками и анекдотами. А где вино, там беседа, пение и танцы.

Четвертая чаша. Халиф Аль-Махди во время охоты проголодался и заглянул в шатер бедуина. Тот принял его за обычного гостя и угостил чашкой вина. Халиф спросил – знаешь, кто я? Слуга при дворе халифа! Бедуин кивнул и угостил его снова. Аль-Махди снова спросил – знаешь, кто я? Военачальник халифа! Бедуин выразил ему свое почтение и угостил третьей чашей. Знаешь, кто я, – продолжал халиф. – Повелитель правоверных! Бедуин покачал головой и завязал бурдюк: «Больше не дам тебе ни капли, а то ты скажешь, что ты сам Пророк, посланник Аллаха». Когда прибыла многочисленная свита и выяснилось, что аль-Махди и впрямь халиф, бедуин вздохнул и пробормотал: «Что ж, признаю, ты сказал правду. Но, думаю, даже если бы ты выпил четвертую и пятую, то все равно как-нибудь бы выкрутился». Халиф смеялся так, что «чуть не упал с лошади», и назначил бедуину содержание, сделав его своим приближенным.

Беседа, пение и танцы

Беседу ценили даже те, кто уже во всем разочаровался. Разговор сравнивали с дорогой, которая разветвляется во все стороны и при этом всегда нова. Многие считали, что общение с умным собеседником, обогащающим тебя знанием и услаждающим изящной речью, – лучшее из наслаждений. Халиф Абу-ль-Аббас, проводивший ночи напролет в застольях, говорил: лучше беседовать с мужами, чем идти к женщине, слушать глупости и говорить пустяки.

Читайте в Приложении. История белильщика

Арабы говорили: нет ничего лучше для печали, чем музыка и вино. Пение очищает ум, смягчает нрав, веселит душу, вселяет храбростью в сердце и делает щедрым скупца.

Первым мусульманским музыкантом считался Ибн Мисджах, сын рабыни и африканца: по легенде, его научили играть на лютне персидские рабочие, строившие дворец Муавии в Мекке. Два его ученика, Ибн Мухриз и Ибн Сурайдж, тоже были персами. Да и позже среди известных музыкантов и певцов редко встречались арабы: в основном это были персы, греки или африканцы, чаще всего из рабов.

Исполнителей в мусульманских странах тщательно отделяли от слушателей. Музыканты выступали перед халифом, сидевшим за занавеской вместе со своими друзьями, а иногда и женами (женщин нельзя было видеть чужим). Иногда устраивалось что-то вроде семейных музыкальных вечеров, где по очереди играли и пели братья и сестры халифа и их близкие родственники. Певица Хариб описала одни из таких вечеров в компании Ибрахима аль-Махди, его брата Йакуба и сестры Улайи, утверждая, что «никогда прежде не слышала ничего, подобного их пению, и никогда больше не услышу».

Самым распространенным музыкальным инструментом был уд, или аль-юд (отсюда появилась европейская «лютня»), на котором играют и сейчас. Созданный в VIII веке легендарным лютнистом Зальзалем, придворным музыкантом ар-Рашида, арабский уд имел тело резонатора в виде груши или яйца и четыре разноцветных струны. Все вместе это походило на раздутую рыбу шаббут, поэтому лютню тоже называли аль-шаббут. Считалось, что каждая из струн имеет свой характер: желтая выражает желчность, красная – живость и энергию, белая – созерцательность, черная – меланхолию. Еще один струнным инструментом был тунбур с маленьким корпусом в виде обтянутого кожей барабана и длинным грифом, на котором крепились две или три струны. Из смычковых стал широко известен ребаб, прототип скрипки, из духовых – мимзар, по-персидски «най»: трубка из ствола камыша с восемью отверстиями. Роль ударных играли барабаны и тамбурины (табл и дуфф).

Среди музыкантов и певцов было много громких имен, своего рода «звезд» того времени. Больше других славились такие исполнители, как Ибрахим аль-Мосули и его сын Исхак, ибн Джами, Ибрахим ибн аль-Махди (сын халифа аль-Махди). Биографии некоторых из них хорошо известны. Аль-Мосули из семьи знатных, но обедневших персов, вел разгульную жизнь, пьянствовал, благодаря своему таланту сказочно разбогател, однако раздарил или спустил почти все свое состояние. Мужчин сводили с ума женщины-певицы, пленявшие не только своим голосом, но и красотой.

Поскольку у арабов не было нотной записи, почти вся музыка того времени не сохранилась. В X веке аль-Исфахани собрал оставшиеся крупицы в «Книге песен», но большая часть мелодий была утеряна.

Из «Трактата о музыке» Братьев чистоты. «Талантливый музыкант – это такой музыкант, который, почувствовав, что слушатели утомлены определенной мелодией, изменяет ритм и мелодию на контрастные или сходные. Искусство музыканта заключается также в умении выражать содержание текста стихов соответствующей мелодией или напевом. Понятия славы, достоинства и уважения должны выражаться соответствующими мелодиями, имеющими ритмы сакыль авваль и сакыль авваль сани. Хвала мужеству, отваге, активности и действенности выражается мелодией в ритме махури, легкой или ей подобной мелодией. Искусство музыканта заключается также в использовании мелодии, отвечающей духу времени. В подобных ситуациях, выступая в советах миссионеров, на банкетах, в питейных заведениях, музыкант начинает игру, используя мелодии, утверждающие высокие нравы, великодушие и благородство, щедрость души. Эти мелодии должны соответствовать мелодиям в размеренном ритме. Затем музыкант переходит к исполнению радостной, веселой мелодии в ритмах хазадж и рамаль. На танцевальных вечерах и пирушках при сидении за столом, взявшись за руки, с покачиваниями, используется махури и ему подобные мелодии. В конце мероприятия во избежание смуты, разгула и ссор используется легкая, спокойная, печальная мелодия».

О танцовщицах в халифате мало что известно. Согласно шариату, танец женщины допускался только перед своим мужем, да и то без музыки и в отсутствии детей. С точки зрения ислама смотреть на танцовщиц – такой же грех, как пить вино. Практически все танцовщицы были рабынями и, кроме танца, оказывали другие, более интимные услуги. В самом благопристойном варианте они играли роль «альмей» – гаремной прислуги, развлекавшей танцами не мужчин, а женщин. Статус арабских танцовщиц был примерно такой же, как у гетер в Афинах или у гейш в Японии: на грани, а чаще далеко за гранью приличного общества.

Что именно и как танцевали в это время, тоже малодостоверно. Вероятней всего, это были традиционные на Востоке ритмично-однообразные движения тела, плавные покачивания бедер и плеч и «говорящие жесты», до сих пор популярные в Индии. Современный «беллидэнс» – танец живота, позаимствованный в XIX веке у египетских цыганок газави (по совместительству уличных проституток), – имеет мало общего с классическим арабским танцем.

Шатрандж

Одним из самых любимых застольных развлечений в халифате были шахматы. Эта игра попала попали к арабам через персов и сразу завоевала большую популярность. В шахматы играли в деревнях и городских трактирах, домах вельмож и при дворе халифа, ими увлекались женщины и мужчины, аристократы и селяне, ученые и судьи.

Арабы ставили шахматы ставили наравне с поэзией, философией и искусством. В игре в шахматы находили увлекательное приключение, интеллектуальный поединок, источник эстетического наслаждения и предмет глубоких размышлений. Мастерством игроков восхищались не меньше, чем великими стихами или музыкой. Халиф и стихотворец ар-Ради, обожавший игру в шахматы, говорил: самый прекрасный цветок в моем прекрасном саду не сравнится с игрой в шахматы ас-Сули.

В арабских странах игроков делили на пять классов, высшим из которых были алии – гроссмейстеры. Лучшие мастера состязались при дворах халифов, получая за победы высокие награды. Историк рассказывает, что однажды при халифе аль-Мамуне соревновались три знаменитых алия: Джабир, ан-Сари и Зайраб Катай. Игроки так конфузились в присутствии повелителя, что аль-Мамун с улыбкой заметил: «Шахматы и почитание плохо уживаются друг с другом».

В Багдадском халифате выходило множество шахматных трактатов, учебников и сборников задач (мансуб). Работы таких алиев, как Абу Наим, Абу-ль-Фатх и аль-Адли поражали современников оригинальностью мышления, остроумием, богатством воображения и изяществом замысла. «Исключительно интересная, трудная, бесподобная мансуба», – восхищенно писали об одной из задач Абу Наима.

Среди более поздних мастеров был особенно знаменит ас-Сули. На протяжении сотен лет он считался непререкаемым шахматным авторитетом в исламском мире. Его классическая мансуба, известная как «Бриллиант ас-Сули», была решена только в XX веке, да и то с помощью компьютера. Ученик ас-Сули по прозвищу Заика (аль-Ладжладж) написал несколько фундаментальных трудов по шахматной теории, которые и в наши дни изучают шахматные игроки.

На самом деле, каноничных шахмат, какими мы знаем их сейчас, в то время еще не существовало. Арабы играли не в шахматы, а в их предшественника – шатрандж, позаимствованный у персов. Это была гораздо менее динамичная игра, где ферзь ходил по диагонали на одну клетку, а слон, как и конь, мог перескакивать через соседние фигуры. Дебюты в шатрандже тянулись слишком медленно, поэтому играть обычно начинали не с нулевых позиций, как сейчас, а прямо с середины партии, из так называемых табий – условных положений с равными силами противников и симметричным расположением фигур.

Кроме шахмат, в арабских странах существовали и другие разновидности этой игры, использовавшие разные доски и разные фигуры. Различали как минимум шесть видов шахматных досок, в том числе круглых; одна из них имела 12 полей по числу знаков зодиака, и по ней передвигали семь разноцветных фигур по числу планет и светил. В игру часто вводили дополнительные фигуры: верблюдов, осадные орудия, разные виды пешек и т. д.

Мат Диларам. Некоторые шахматные партии становились легендой и превращались в сюжеты популярных сказаний и поэм. Одну из таких драматичных историй описал поэт Фирдоуси. Некий вазир, сообщал он, больше всего на свете любил свою жену Диларам, но при этом был азартным игроком и дни и ночи напролет играл в шатрандж. Как-то раз, играя с очень сильным соперником, вазир проиграл всё, что у него было. В отчаянии и надеясь отыграться, он поставил на кон свою любимую жену. Партия развивалась неудачно, и в конце концов вражеские фигуры окружили короля со всех сторон. В эту минуту Диларам, следившая за игрой через занавеску, воскликнула: «О мой господин! Пожертвуй хоть оба руха (ладьи), только не отдавай меня!» Вазир использовал ее подсказку и с помощью этой неожиданной комбинации добился блестящей победы. Интересно, что «мат Диларам» – это реальная шахматная задача, которая сохранилась до наших дней.

Шахматы любили халифы и интеллектуалы, но недолюбливали строгие приверженцы ислама, видевшие в них сомнительное и недозволенное развлечение. Говорили, что они «годятся только для варваров, которые, когда собираются, улыбаются друг другу как скоты». Запрет на изображение людей и животных в исламе привел к тому, что вместо «живых» фигур стали использовать геометрические фигуры, которые мы знаем и сегодня.

Еще хуже люди религиозные относились к нардам, которые считались азартной игрой. В них, как и в шахматы, играли на деньги. Игры в кости была прямо запрещена Кораном, но именно она пользовалась наибольшей популярностью. Игроки в кости проигрывали все имущество, огромные состояния, даже самих себя.

Женщины и любовь

В исламе женщины – не совсем полноценные существа, «половина мужчины», как гласил хасид Пророка. В Коране и хадисах они часто выступали как сварливые жены, вечно ссорившиеся и ругавшие мужей. Пророк Мухаммед не раз указывал на то, что гурии в раю никогда не придираются к мужьям, в отличие от земных жен. Этим неуживчивым и крикливым особам ислам противопоставлял мусульманский женский идеал – «благочестивую жену», всегда покладистую, скромную, не перечащую мужу и не ссорящуюся с другими женами. Пророк говорил, что благочестивая супруга стоит больше целого мира и всего, что есть в нем. Уже из этого можно заключить, насколько редко встречались такие жены.

Совсем другое отношение к женщине было в арабской культуре. Арабы видели в женской красоте сладчайший дар жизни, неотразимо притягательный, но полный опасности и скрытого коварства. Вероломство женщины, ее тайная власть над мужчиной – излюбленная тема многих арабских сказок, стихов, прозаических историй и философских наставлений. Арабы говорили, что Сократ, увидев на дереве повесившуюся женщину, якобы воскликнул: «О, если бы все деревья могли приносить такие плоды!» Другой философ упрекал человека, обучавшего девушку грамоте: не заостряй оружие, направленное против тебя!

Порочные, соблазняющие и норовящие изменить, способные причинять мужчине боль, заставлять его страдать и сводить с ума, женщины становятся причиной неисчислимых бед. Никакая сила, никакое могущество не может устоять перед женским очарованием и хитростью. Взгляд красавицы побеждает целые армии, любовь – это проклятие и судьба, от которой нет никакой защиты.

Зато и блаженство, даруемое женщиной, ни с чем не сравнимо. Арабы были очень чувствительны к женской красоте и чрезвычайно влюбчивы. Сам Пророк среди своих любимых вещей назвал благовония и женщин. Араб мог без ума влюбиться в красивую служанку, которая отказывалась с ним общаться, или в невольницу, которую он не мог купить, потому что за нее дорого просили. (Потом какой-нибудь великодушный халиф тайно покупал ее для него и клялся, что не видел даже ее лица, потому что сберег ее для него). Вельможи сохли по рабыням и певицам, тратили на них состояние, и все относились к этому с пониманием и сочувствием. Один араб влюбился даже в отпечаток руки, оставленный женщиной на стене.

В поэзии культ любви достигал своего пика. Стихотворные сборники тех лет пестрят заявлениями: «Если ты не любил и не знал страсти, то ты – один из камней пустыни». «Все люди – влюбленные создания! Пропащий тот, кто не любил и не был любим». «Не быть любимым – значит быть ослом!» Поэт Джамиль дошел до того, что объявил всех умерших от любви шахидами. Удивительно, но примерно такого же мнения придерживался сам Пророк, сделав, правда, упор на целомудрии: «Кто влюбится и умрет, сохранив себя от греха прелюбодеяния, приравнивается к шахиду».

Для арабов женщина была как бы существом иной природы, чуждой и загадочной. Мусульмане всерьез задавались вопросом, могут ли женщины получать удовольствие во время плотской любви, а если могут – дозволено ли им кричать от наслаждения? С другой стороны, на войне женщины считались такой же законной добычей и трофеем, как любая другая собственность, захваченная у врага. В этом арабы недалеко ушли от античного Ахилла с его Брисеидой. После штурма города женщин наряду с золотом и тканями распределяли в соответствии с их достоинствами между воинами, начиная со старших военачальников и кончая рядовыми.

Девушка в розовом. Силу женщин иногда использовали как оружие. Халиф аль-Махди подозревал своего вазира Йакуб ибн Дауда в связях с враждебными шиитами-алидами. Чтобы выяснить, так ли это, он прибег к помощи женщины. Однажды он пригласил Йакуба в прекрасную комнату, где все было розовым: ковры, шелк на стенах, мягкие подушки, даже цветы яблонь и персиков в саду. В комнате сидела молодая рабыня необыкновенной красоты, тоже одетая в розовое. Халиф спросил вазира, нравится ли ему все это, и когда тот ответил восторженной похвалой, заявил, что дарит ему все, в том числе и девушку, «чтобы твое удовольствие было полным». Приняв дар, вазир поселился в розовой комнате, и его удовольствие действительно было настолько полным, что он никуда из нее не выходил, наслаждаясь роскошью обстановки и любовью рабыни. Девушка присутствовала при всех его разговорах с гостями и посетителями (разумеется, сидя за занавеской), а потом докладывала о них халифу. Вскоре вазир был арестован за измену и вышел из тюрьмы только дряхлым стариком.

Любовь к мальчикам в халифате была распространена не меньше, если не больше, чем в Греции и Древнем Риме. В арабской любовной лирике об однополой любви пишут так же охотно, как о двуполой. Репутацию какого-нибудь авторитетного факиха вроде ан-Нафтавайхи ничуть не портил роман с сыном школьного учителя. Рассказывали трогательные истории о безответной любви уважаемых людей к прекрасным юношам, вроде воздыханий грамматика Ибн Кулайба по прекрасному, но жестокому Асламу, который не навестил его даже перед смертью, или о безумной страсти торговца Сада к юному христианину Исе, затворившемуся в монастыре (после чего Сад сошел с ума, сжег свой дом и умер от горя). В Басре какой-то торговец жареным рисом воспевал однополую любовь, и перед его лавкой всегда толпились любопытные слушатели, а местные юноши гордились, когда он упоминал их в своих стихах. В любой багдадской таверне вместе с ночевкой предлагали девушку или мальчика, и стоило это всего два дирхема. Мальчики для утех должны были выглядеть изящно, вести себя манерно и приятно шепелявить.

В халифате благополучно существовала проституция. Любой религии, если она хочет быть массовой, приходится мириться с человеческими слабостями. Несмотря на то, что ислам строго запрещал проституцию, в некоторых мусульманских городах имелись официальные публичные дома, а гостей в знатных домах развлекали гетеры, оказывавшие свои услуги и днем, и ночью (ночью стоило дешевле). Танцовщицы, певички и рабыни разнообразили сексуальную жизнь арабов.

Евнухи в халифате были также распространены, как в Византии. В Коране прямо запрещено кастрировать людей и животных, поэтому мусульмане покупали евнухов, но кастрировать их предоставляли иноверцам. Операция по холощению была тяжелой и болезненной, многие умирали, поэтому евнухи стоили дорого, в три и в четыре раза дороже обычного раба. Евнухи не только служили в гареме, среди них были знаменитые правители и военачальники, такие как Мунис или адмирал Салим. Считалось, что характер евнухов похож на женский: они так же неуравновешенны, плаксивы, болтливы и склонны с сплетням.

Одежда

В халифате знали толк в одежде и ценили хороший наряд. Один придворный даже много лет спустя вспоминал роскошную риду и джуббу, которые однажды видел на халифе Абу-ль-Аббасе: он говорил, что в жизни не встречал ничего лучше.

Традиционная одежда арабов была многослойной: чем богаче костюм, тем больше в нем слоев. Бедняки ходили в одних штанах и подпоясанной рубахе, а богатые люди надевали поверх штанов две тонких рубашки (камис) из дорогой тустарийской ткани и накидывали на них еще халат (рида). Позже вместо риды появился длинный кафтан (гунбаз), доходивший почти до земли.

Мужская одежда почти всегда была белой – носить пестрое и цветное считалось неприличным. В черном ходили только проповедники, военные и чиновники. У придворных имелось что-то вроде униформы: секретари носили длинную рубаху с вырезом (дурра), богословы набрасывали накидку тайласан (от тюркского талу сан – «особая честь»), военные надевали короткую куртку (кааба) черного цвета. Женщинам дозволялось носить белыми только шальвары (точнее, сирваль – персидскую одежду, заимствованную арабами), остальное должно было быть цветным, но не крашенным, а натуральным. Крашенная одежда полагалась только рабыням, певицам или простонародью. В трауре обычно надевали голубое.

На голове носили традиционный головной убор араба – повязку или платок. В персидском варианте ее называли тюрбан, в тюрском – чалма. Существовали десятки способов обматывать чалму вокруг головы, но в любом случае это делалось «чистой», то есть правой рукой и всегда справа налево. Ткани для чалмы были такими длинными, что их приходилось наматывать на голову по сорок и больше раз. Говорили, что чалма должна быть достаточно большой, чтобы после смерти послужить мусульманину в качестве савана. По сложности и причудливости фасона и по значению, которую предавали ей арабы, чалму можно сравнить с римской тогой.

Многие халифы вносили свою лепту в создание новых покроев одежды или деталей туалета. Так, после Харуна ар-Рашида появилась мода на высокие шапки-колпаки, которые укреплялись изнутри каркасом из деревянных реек, а аль-Мустаин увеличил ширину рукавов и уменьшил высоту шапок. Аль-Мутазз первым начал ходить в украшениях из золота (а не из серебра), аль-Мутаваккиль ввел моду носить одежды из пестрой ткани.

Появление шальвар и моды «под мальчиков» связывают с Зубейдой, женой Харуна ар-Рашида. Увлечение ее сына аль-Амин юношами вызывало нарекания благочестивых мусульман, и Зубейда попыталась излечить его от этой склонности, придумав новую моду на «девушек-пажей»: они одевались и стриглись как юноши, чтобы понравиться аль-Амину и отучить его от однополой любви.

Мода распространялась не только на одежду, но и на прически: багдадские щеголи начесывали волосы на висках вперед или изгибали их в виде жала скорпиона. Вместо карманов арабам служили широкие рукава или туфли, куда клали все, от кошельков до книг. Во время дождя горожане накидывали непромокаемые плащи-дождевики из клеенчатой китайской ткани.

Со временем одежда мусульман стала все больше зависеть от тюрков. Появились тюркская чалма (сувлук), турецкие шапки и фески, короткие черные куртки (капа), рубахи с вырезом на груди.

Эстеты

Неповторимая восточная эстетика пронизывала все стороны мусульманской жизни, от кухонной утвари до манеры говорить. Цветастым речам соответствовали пестрые платья и рубахи, витиеватым выражениям – инкрустация на посуде и орнамент на стене. Один и тот же красочно-декоративный можно узнать в диалогах арабских хроник («Мы поставим челки наших коней с челками ваших коней», «Горе тебе, принеси мне еще вина!», «Да буду я за тебя выкупом перед Аллахом!»), в шитых золотом подушках из Стамбула, арабесках персидских ковров и мозаичных столиках Каира. Гармония вещей, среды и человека рождалась сама собой, определяясь общим духом времени и национальным характером и вкусом.

Свою страсть все расцвечивать и украшать арабы с особой силой утоляли в драгоценностях, которыми они покрывали все подряд: одежду, оружие, посуду, конскую сбрую и каждую часть тела, вплоть до пальцев на ногах. Правитель не был правителем, если не собирал большую коллекцию редких самоцветов и ювелирных изделий. В сокровищницах вельмож и богачей хранили все известные виды благородных камней: желтый и красный лал, красный или небесный яхонт, изумруд, аметист, малахит, гагат, янтарь, коралл, горный хрусталь, фараоново стекло. Драгоценности были в таком избытке, что далеко не все из них считались заслуживавшими внимания. При добыче оникса и лазурита брали только камни с «рисунком», а остальные выбрасывали; исключение делали для особо ценного сорта оникса, бакарани, который ценился наравне с персидскими сапфирами и крупным жемчугом – «уйгуном».

Коллекция Юсуфа. Ат-Танухи в «Занимательных историях» так рассказывает о коллекции редкостей и сокровищ, которую правитель Омана Юсуф ибн Ваджих держал в своем ларце: «Сначала он осмотрел печать на ларце, потом открыл его ключом и вытащил палочку, на которую было нанизано примерно пятьсот колец с рубинами, бирюзой и сердоликом – подобных мне никогда не доводилось видеть. При этом он сказал: "Это безделица, не обращайте на них внимания”. Мы так и сделали. Потом он вынул ожерелье из девяноста трех драгоценных камней, каждый величиной с яйцо змеи или воробья. Мы подивились их размерам. Потом он вынул бриллиантовый перстень с печаткой и, одев его на палец, поднес к сердоликовой печатке, которая была на пальце Ибн Мактума. Бриллиант притянул сердолик, как железный магнит, и печатка Ибн Мактума разлетелась на кусочки. Потом он достал из ларца что-то завернутое в тонкий платок. Он развернул его – в платке лежал кусок хлопка. И тут он извлек из него какой-то предмет, который ослепил нас своим сиянием и наполнил комнату светом, так что все мы были поражены. Юсуф передал этот предмет Ибн Мактуму, чтобы тот осмотрел его. Мы все осмотрели его и обнаружили, что это был красный рубин величиной с кисть руки, как в длину, так и в ширину. Мы были поражены, а Юсуф ибн Ваджих спросил: “Ну, как это по сравнению с драгоценностью, которую ты описал, Ибн Мактум?” Ибн Мактум был потрясен. Мы все рассматривали эту “руку” и не могли на нее наглядеться».

Эстетизация повседневности и быта у арабов проникала повсюду, наглядно проявляясь во время трапез. Основу застольного этикета при дворе составляла утонченность, доходившая до манерности. Аристократы и люди изысканные старались избегать фруктов с косточками: фиников, винограда, персиков, – чтобы не приходилось их прилюдно выплевывать. К фруктам подавали золотые ножи для чистки, а обрезки бросали в стеклянные тазы. Мыть руки выходили в другую комнату: это считалось интимным делом, на которое лучше не смотреть другим. Ковырять в зубах зубочисткой прилюдно тоже не дозволялось.

«Люди знатные пренебрегают кишками, – писалось в арабской книге о хорошем тоне, – сухожилиями или жилами, почками, желудками, хрящами, брюшиной, изрезанными на куски и накрошенными, а также и суповой зеленю. Они не хлебают суп, не выискивают мозг, не наполняют руки жиром, не употребляют много соли, что у них считается самым неприличным, и не плещутся в уксусе. Они не пачкают жиром лежащую перед ними хлебную лепешку, не тянутся со своего места, не облизывают пальцы, не набивают полный рот, не берут в рот такие большие куски, что губы становятся жирными, не засовывают в рот два куска разной еды и не едят соленой закуски. Последнее считается у них позором; разве только изящные певицы и изысканные дамы иногда доставляют себе удовольствие поесть соленого на дому у своего любовника и пококетничать пренебрежительным отношением к еде и общепринятым кушаньям».

Некоторые манеры арабов сегодня кажутся довольно странными. Историк рассказывает, что когда сидевшему на троне Осману передали предсказание, что он будет убит, халиф начал кусать свой веер, потом упал на спину, схватился за пятку и стал ее тереть: так он выражал свое смятение.

Читайте в Приложении. Прием у Юсуфа