Ислам появился как национальная религия арабов: до пророка Мухаммеда в Аравии существовал только клановый и племенной патриотизм. Аравийским кочевникам очень нравилось, что посланник Бога – араб, данный им как избранному народу.
Долгое время ислам и национализм арабов шли рука об руку. Прежде, чем вторгнуться в чужое государство, мусульмане предлагали на выбор: или принять ислам и стать равными с ними; или подчиниться им и платить дань, сохранив свою веру. В раннем халифате считалось, что принявший ислам сам становится арабом (как принявший иудаизм – евреем). Новый мусульманин входил в какой-нибудь родовой клан как его мавль (мавла, мауль), то есть клиент.
Но этот мусульманский интернационал декларировался больше на словах. На практике арабы никогда не упускали случая подчеркнуть свое превосходство. По мнению арабов, выше всех шли они сами, потом персы, а потом – все остальные. К мавлам, принявшим веру инородцам, относились пренебрежительно или с откровенным презрением. Мавлей считали людьми второго сорта, с ними не заключали браки, их всегда сажали на последнем месте. Арабы говорили: «Только три вещи могут испортить молитву – осел, собака и мавла». Над персами, не умевшими произносить арабские слова, – а именно ими был написан Коран, – потешались.
То же самое относилось и к людям другой расы. Во время завоевания Египта византийцы удивлялись, видя среди арабов чернокожих, а те с гордостью отвечали, что у них нет предрассудков насчет цвета кожи: все они братья по исламу. Действительно, чернокожий мог достичь даже высшей власти: например, абиссинский евнух Кафур при Фатимидах правил всем Египтом.
Но «на бытовом уровне» у арабов существовало предубеждение против черных. Черный цвет ассоциировался с чем-то дурным, темным, злым. Еще в домусульманской Аравии поэт Антара противопоставлял светлокожих воинов своего племени – «чистых, сияющих белизной» – их смуглым врагам «с лицами, черными, как закопченные бока котлов». Черный для араба – это раб, а властелину больше пристала белизна. Большинство аббасидских халифов действительно были белокожи, поскольку их матерями были наложницы византийки и славянки.
При случае раздраженный араб вполне мог указать на характерную негроидную внешность суданца или абиссинца, обозвав его «губастым». Того же Кафура поэт аль-Мутанабби назвал «жалким евнухом, губы которого занимают половину тела». «В 1001 ночи» неверная жена изменяет герою не с кем-нибудь, а с чернокожим, верхняя губа которого как одеяло, а нижняя губа – как башмак, свисающий чуть не до земли. Это делалось для большего эффекта, чтобы усилить ужас и отвращение мужа, для которого измена с чернокожим, да еще рабом, – предел падения.
Кроме национального, в халифате был широко распространен и «местный патриотизм». Жители часто и с азартом спорили, чья страна или чей город лучше. Куфийцы утверждали, что их вода из Евфрата гораздо чище и полезней басрийской воды из Тигра: вода в Басре такая грязная, что от нее дохнут кони и в ней нельзя помыться, не смазав кожу жиром. Басрийцы молчали про воду, зато упрекали куфийцев в жадности, вероломстве и неверности. И те, и другие терпеть не могли Египет, ругая его за нильских крокодилов, из-за которых страшно подойти к реке: воду Нила, писал поэт, можно видеть только в собственном кувшине.
Работорговля в халифате была одним из самых доходных ремесел. Невольничий рынок в крупном городе представлял собой целый квартал с улицами и домами, где торговцы жили вместе со своим товаром. Рабов везли со всех концов мира: из Магриба, Занзибара, Индии, Европы, Византии, Средней Азии. Цены на них были разными: черные рабы, которых доставляли из Нубии и Судана, ценились ниже белых (самая дорогая нубийка стоила 300 динаров, а обычная белая рабыня – от 1000 динаров), славяне из Восточной Европы – выше тюрков. Дороже всех продавались певицы и танцовщицы: вазир Ибн Раик купил одну из певиц за 14 тысяч динаров.
Для хорошего раба продажа на рынке считалась позором: вместо этого их продавали прямо в доме хозяев или через крупных посредников. Репутация работорговцев была крайне низкой, их считали обманщиками и пройдохами. Особенно часто обманывали при продаже женщин. Покупатели жаловались, что тощих выдают за пышнобедрых, а пузатых – за стройных. «Они подкрашивают голубые глаза под черные, румянят желтые щеки, делают сухие лица жирными, удаляют растительность со щек, превращают пегие волосы в черные как смоль, прямые волосы делают вьющимися, худые руки – полными, выводят оспенные рубцы, бородавки, пятна на коже и чесоточные струпья». Сами торговцы живым товаром говорили: четверть дирхема на хну делает девушку на сто дирхемов дороже. Все было продумано до тонкостей: белых рабынь облачали в темные и розовые одежды, а чернокожих – в ярко-красные, «подражая природе, которая при сочетании цветов действует контрастами». Если у кого-то дурно пахло изо рта их заставляли жевать благовония, а темные зубы отбеливали с помощью древесного угля с солью. Со стариками и робкими людьми девушкам рекомендовали быть ласковыми и податливыми, чтобы расположить их к себе; с юношами, наоборот, гордыми и неприступными, дабы возбудить их страсть. «Особенно не следует покупать рабов в дни праздников, а также и на ярмарках: как часто приобретали там вместо девушки мальчика!»
Опытные люди давали советы, как следует выбирать рабов и особенно рабынь по их происхождению. Говорили, что невольницы из Медины сочетают кокетливость с прелестью тела, приятной речью и живостью ума. Девушки из Таифа стройны, легкомысленны, склонны к играм и шуткам, но плохие матери: «не склонны к зачатию и умирают в родах». Негритянки небрежны, с потными подмышками и шершавой кожей, зато умеют прекрасно танцевать («если негр падает с неба на землю, то даже падает он в такт», – писал арабский автор). Гречанки румяные, голубоглазые, уступчивые, дружелюбные и верные – на них можно положиться. Абиссинки чахоточны, но надежны и сильны характером, у женщин из Синда – тонкие талии и длинные волосы, индианки послушны и хорошо вынашивают детей, но быстро увядают и т. п. Кто-то жаловался, что у девочек из Буджа обрезание делают настолько грубо, что выступает наружу кость, поэтому их надо покупать совсем маленькими. Особенно ценились берберки, которые не только хорошо рожали, но и беспрекословно слушались хозяев и были искусны во всякой работе. Идеал рабыни составляла берберка, которую в детстве вывезли в Мекку, потом по очереди воспитали в Медине и Вавилонии и, наконец, обучили изящным искусствам. Это был как бы выносливый дичок, на который привили более нежные и культурные сорта.
В халифате в отношении к рабам официально проповедовалась гуманность, особенно к мусульманам. Ислам запрещал бить рабов. «Все верующие – братья» – сказано в Коране. Ходила поговорка: «Будь другом своему рабу и рабом своему другу». В похвалу человеку говорили: «Он никогда не бил раба».
Любовь к рабыне или рабу была не редкостью, и не только плотская. Ценили их преданность, заботу, умелость. Поэт Саид аль-Халиди прославил своего раба-управляющего в стихах:
Он не раб, а дитя, которым Аллах меня одарил.
На щеках его розы и анемоны, яблоки и гранаты.
Изящен, весел, остроумен, неподражаем —
прекрасный драгоценный камень, лучи которого искрятся.
Он хранитель всех драгоценностей в моем доме и верный страж:
у меня никогда ничего не пропадет.
Он выдает деньги, но протестует, когда я транжирю,
и всегда придерживается золотой середины.
Он знает искусство поэзии, как я, но стремится познать его еще лучше.
Он так заботится о моих книгах, что все они в прекрасном виде;
Он так складывает мои одежды, что все они как новые.
Среди всех людей он больше всех сведущ в приготовлении пищи.
Когда я улыбаюсь – он сияет, когда я недоволен – он трепещет.
Освобождение рабов было обычным делом. Рабы могли выкупаться на свободу в рассрочку, каждый день выдавая хозяину часть заработанных денег. Многих рабов освобождали по завещанию. Ребенок, родившийся от свободного и рабыни, считался свободным, а его мать становилась свободной после смерти хозяина. Бывший раб мог возвыситься и стать наместником провинции и даже халифом. Многие багдадские халифы родились от невольниц и были смешанного происхождения – сыновьями персидских, тюркских, африканских рабынь.
В конце концов, раб мог просто убежать. Во всех провинциях было множество беглых рабов, особенно тех, кого использовали в сельском хозяйстве и на строительстве. Ни гуманность, ни доброе отношение к «собратьям» не мешали хозяевам нещадно эксплуатировать невольников и подвергать их жестоким наказаниям. Иногда жизнь рабов становилась настолько невыносимой, что они поднимали массовые кровавые бунты, вроде восстания занджей. Но сам институт рабства в исламе никогда не подвергался ни сомнению, ни осуждению.
Наказания и казни. В карательной системе халифата царила та же простодушная жестокость, что и в других средневековых государствах. Людей мучили профессионально и со вкусом. Провинившимся рабам и слугам давали сто ударов плетью, зимой поливали им голову холодной водой из бурдюка. Во время казней сначала отрубали кисти рук и ног и только потом – головы. Как и римляне, мусульмане распинали преступников, но обычно уже мертвых, после того, как отрубали им головы. Арабы отличались тем, что часто усугубляли наказания позором: обривали голову и бороду, раздевали перед поркой плетью. Трупы государственных преступников или их головы обычно вешали на столбы, для назидания и устрашения. Примером может служить казнь мятежника Васифа, которому отрубили голову и распяли, но в знак особой милости не голым, а одетым в бархат. При этом тело его набальзамировали, так что он долго висел на столбе, не разлагаясь. В конце концов, разгулявшаяся толпа сняла его со столба и потащила по городу, а затем утопила в Тигре.