Обратной стороной гедонизма было благочестие. Чем больше арабы наслаждались жизнью, тем острей их мучила мысль, что все это только временные радости, за которыми неизбежно идут смерть и Страшный суд. Халиф аль-Мансур, сидя за пиршественным столом, как-то воскликнул: «Как был бы прекрасен этот мир, если бы не смерть!» Вазир ар-Раби на это возразил: «Как раз благодаря смерти он и прекрасен: не было бы смерти, не сидел бы ты на этом месте». Но это остроумное рассуждение вряд ли могло утешить халифа, осознавшего, как краток его срок.
Чувство тщетности существования часто охватывало правителей перед самой смертью, как предвестие близкого конца. Халиф аль-Махди однажды утром проснулся в слезах. Во сне ему явился некий муж и прочёл стихи: вижу, величайший из людей лежит в могиле, и не осталось от него ничего, кроме упоминаний, и его дворцы и сады опустели, а его жены плачут о нем. Прошло десять дней, и аль-Махди умер.
Ат-Табари рассказывает: «Как-то раз к халифу ар-Рашиду пришёл известный учёный Ибн ас-Саммак, которого называли «господином увещателей». Хаджиб аль-Фадл ибн ар-Раби доложил об этом халифу, и тот велел впустить шейха. Халиф попросил его: «Дай мне наставление». Ибн ас-Саммак сказал: «О повелитель правоверных, бойся только Аллаха, у Которого нет сотоварищей, и знай, что ты обязательно предстанешь перед Аллахом, твоим Господом, а потом отправишься либо в рай, либо в ад, и третьего не дано». Харун ар-Рашид заплакал, и его борода промокла от слёз. Хаджиб повернулся к Ибн ас-Саммаку и сказал: «Пречист Аллах! Неужели кто-то может усомниться в том, что повелитель правоверных с позволения Аллаха попадёт в рай, ведь он выполняет свой долг перед Аллахом, справедлив с Его рабами и великодушен». Шейх не придал значения его словам и даже не посмотрел в его сторону. Он обратился к халифу и сказал: «О повелитель правоверных, клянусь Аллахом, этого человека не будет ни с тобой, ни рядом с тобой в тот день. Побойся Аллаха и позаботься о себе». Харун плакал так, что присутствовавшие на том собрании стали жалеть его, а хаджиб не проронил больше ни слова».
После таких проповедей даже самые легкомысленные люди начинали задумываться о душе. Халифы приближали к себе набожных людей и окружали себя богословами, отказывались от удовольствий, давали обеты и предавались посту. Иногда такие приступы покаяния проходили быстро, а иногда затягивались на месяцы и даже годы.
Кроме личного, существовало и официальное, показное благочестие, которое требовалось от халифов – «заместителей Аллаха» – по долгу службы. Правители всегда с подчеркнутым уважением относились к авторитетным улемам и факихам, цитировали хадисы и Коран, вершили справедливый суд и произносили проповеди. Каждая из пяти молитв отмечалась при багдадском дворе барабанным боем, звуком труб и грохотом литавр. Пренебрежение религиозным этикетом могло стоить халифу репутации, а порой и власти.
Проповедь халифа. Изложение одной из пятничных проповедей сохранилось у китайца Ду Хуаня, попавшего в плен к арабам. Он писал: «Каждые семь дней царь выходит для совершения религиозной службы, поднимается на возвышение и проповедует народу закон. Он говорит: «Жизнь человеческая очень трудна, путь добродетели не легок, а прелюбодеяние – дурной поступок. Грабить и воровать, хоть в малом обманывать на словах, спасать себя, подвергая опасности других, обирать бедняков и угнетать низших – нет больших грехов, чем любой из этих. Все погибшие в битве против врагов ислама достигнут рая. Убивайте врагов, и вы достигнете безмерного блаженства».
Среди особо ревностных верующих был распространен аскетизм. Некоторые давали обет никогда не выходить из дома, кроме посещения мечети в пятницу. Другие никогда не ложились в постель, не прислонялись к стене, а садились только во время молитвы, потому что, как писал один подвижник, «не подобает мне сидеть, когда я перед лицом Аллаха». Третьи никогда не поднимали головы, питались одной лепешкой в день и спали в кровати, утыканной острым железом, не ходили в баню и не брили головы. В старости многие удалялись от мира, бросали все свои прежние занятия и предавались покаянию и молитвам. Было принято перед смертью раздавать свое имущество беднякам и отпускать на волю рабов.
Так же ярко вера в Аллаха выражала себя через хадж. Паломничество в Мекку было опасным занятием, нередко приводившем к смерти. Хадж считался подвигом. В биографиях XI века часто встречается сообщение: умер во время хаджа. Путь паломников проходил через пустыню, которая кишела разбойниками и еретиками и где можно было умереть от жажды. В 1012 году бедуины лишили воды паломников, возвращавшихся домой через пустыню, спустив все расположенные по пути водоемы и забросав колодцы ядовитыми колючками. Тысячи человек погибли, другим пришлось пойти в рабство к бедуинам, чтобы выжить. Главарей этих бедуинов потом поймали, привязали к столбам и несколько дней кормили солью, пока они не умерли от жажды.
Несмотря на все эти трудности, набожные мусульмане накладывали на себя дополнительные обеты: идти только пешком, произносить у каждого путевого столба по две молитвы или, как суфии, не брать с собой ни денег, ни вещей.
Тяготы паломничества были так велики, что многие старались их облегчить или обойти тем или иным способом. Кто-то нанимал вместо себя паломника за деньги. Вместо Каабы посещали более близкие и безопасные святыни, которые ценились меньше: например, десять хаджей в Ниневию равнялись одному хаджу в Мекку. Халиф аль-Мутаваккиль даже устроил в своей столице копию Каабы, где местные жители могли совершать хадж, не отправляясь в Мекку.
Как и в христианстве, в исламе находились свои критики паломничества. Суфии призывали искать Бога в своей душе, а не в Каабе. Аль-Худжвиври говорил: главное, быть с Аллахом, а в Мекке или у себя дома – неважно. Другой суфий сказал: лучше заботиться о своей матери, чем совершить хадж в Мекку.
Особенно высоко почиталась священная война за веру – джихад. Если ты сам не участвовал в джихаде, то мог способствовать ему своими средствами или трудами. Для воинов, собиравшихся в поход против византийцев или тюрок, собирались огромные пожертвования, состоятельные люди держали для них постоялые дворы и снабжали фуражом.
К реликвиям арабы относились с благоговейным трепетом. Один арабский шейх отдал все свое состояние за два волоса Пророка. Халиф аль-Мамун рассказывал, что к нему часто приходили какие-то люди с куском дерева или доской и уверяли, что к ним прикасался посланник Аллаха, а он «из чистого почтения и любви к Пророку» покупал их за 1000 динаров. Почитались плащ, посох, кубок, миска, шило Пророка и особенно сандалии, каждая из которых, как считалось, обладала чудесным свойством защищать от всех несчастий. Изображение сандалии Пророка часто использовали как оберег.
Среди наиболее почитаемых реликвий были пять первых Коранов, написанных при халифе Османе. Они хранились в мечетях Мисры, Куфы, Дамаска, Багдада и Кордовы. Самый ценный из них, кордовский Коран, содержал четыре листа из личного экземпляра самого Османа, который он во время убийства обагрил своей кровью.
Суеверия, как неизбежная тень религиозности, сопровождали правоверных мусульман повсюду. В арабских трудах из одной книги в другую кочевали всевозможные истории о чудесных способностях и волшебных амулетах. Рассказывали, например, что когда халиф аль-Мансур гневался на своего визиря Абу Айюба и хотел отстранить его от должности, тот приходил к нему на прием, вымазав брови особым жиром. Это загадочное зелье будто бы каждый раз заставляло халифа сменить гнев на милость.
В другой книге сообщалось, что если хочешь вызвать дождь, снег или град, надо найти редкий минерал, который встречается только на горных перевалов у тюрков-карлуков, и погрузить его в воду. Камень можно лишить силы, прочитав особую суру, но стоит опустить его в кровь, как он опять обретет силу.
Еще один артефакт, так называемый «камень аль-Джабали», был красный яхонт, который ар-Рашидом купил за сорок тысяч золотых динаров. Он сиял в темноте так, что им можно было освещать комнату. Ночью внутри него появлялись какие-то призрачные фигуры. По легенде, камень аль-Джабали появился в незапамятные имена и его носили еще персидские цари из династии Хосроев. У него была еще одна особенность: если царь вырезал на нем свое имя, то погибал, и следующий царь стирал его. Не зная об этом, халиф аль-Мустаин вырезал на камне свое имя «Ахмад» и был убит.
География и история арабов полны волшебных рассказов, в которых описывались несуществующие земли и народы. Так, один путешественник, побывавший в дальних странах, описал город, в котором все жители погибли от нашествия желтых скорпионов. По его словам, прежде в нем не было ни одного скорпиона, потому что в древности его посетил некий персидский маг и закопал в землю талисман, оберегавший город от ядовитых тварей. Но потом один из горожан решил, что такая чудесная вещь должна стоить очень дорого, и выкопал его из земли. Он нашёл медный котелок, в котором лежал золотой скорпион, и взял его в руки, но паук укусил его, сомкнув свои золотые клешни, и нечестивец тут же умер. Горожане положили фигурку обратно в котелок и закопали вместе с погибшим, однако талисман уже утратил силу. Когда жители разошлись по своим домам, там вовсю кишели скорпионы. Почти все люди погибли, а оставшиеся бежали из города, бросив свое имущество.
Большое влияние на умы арабов имела астрология. В 1186 году астрологи предсказали конец света, потому что все семь планет сойдутся в созвездии Весов, на землю налетит огненный самум и все засыпает красным песком. Напуганные люди прятались в пещерах и запасались пищей и водой.
Многие мусульмане любили гадать по именам. Когда будущий эмир Кордовы Абд ар-Рахман I колебался, высаживаться ли ему в Андалусии, к нему прибыли гонцы, которых звали Тамам и Фариа. Абд ар-Рахман сразу воспрянул духом и приказал отправиться в поход: ведь тамам значит «завершение», то есть успешный конец дела, а фариа – девица. Значит, он возьмет Андаласуию так же, как берут девицу.
В древности считалось, что у каждого прорицателя или поэта был свой двойник из джиннов – раий («видящий»), способный открывать будущее и давать вдохновение. Поэт аль-Аша утверждал, что джинн напрямую диктует ему стихи, а аль-Фараздак специально отправлялся в пустыню, где встречался со своим джинном, чтобы тот наделял его необходимым вдохновением.
От языческой идеи джинна-гения, сходной с греческой, в исламе перешли к идее джинна-демона. Арабы считали, что демонов рождается в десять раз больше, чем людей, и, в отличие от последних, они не умирают. Эти злые духи служат дьяволу-Иблису, чей престол висит в воздухе: каждый день он рассылает их во все концы света, и они по семьдесят раз в сутки приносят ему новости. На демона-джинна нельзя смотреть, иначе сойдешь с ума, ведь само слово «джинн» происходит от арабского «джанна» – сходить с ума, обезуметь от ярости. Даже тень джинна делает безумным. Бывают такие неудачные сочетания Солнца и Луны, когда джинны невидимо вторгаются в мир людей и лишают их разума.
По природе джинны созданы из чистого огня, некоторые – из воздуха. Часть огненных джиннов приняла ислам, таких называют «верующими джиннами». Иногда в небе можно видеть черный и белый отряды: это дерутся между собой войска верных и неверных джиннов.
Путешественник Ибн Фадлан, рассказывая о стране славян, так описал это явление: «В первую же ночь, которую мы переночевали в его стране, я увидел, как перед заходом солнца, в обычный час молитвы, небесный горизонт сильно покраснел. И я услышал воздухе громкие звуки и сильный гомон. Тогда я поднял голову, и вот недалеко от меня облако, красное, подобное огню, и вот этот гомон и эти звуки исходят от него. И вот в нем подобия людей и лошадей, и вот в руках отдаленных находящихся в нем фигур, похожих на людей, луки, стрелы, копья и обнаженные мечи. И они представлялись мне то совершенно ясными, то лишь кажущимися. И вот рядом другой, подобный им, черный отряд, в котором я увидел также мужей, лошадей и оружие. И начал этот отряд нападать на тот отряд, как нападает эскадрон на эскадрон… Оба они смешивались вместе на некоторое время, потом оба разделялись, и таким образом это явление продолжалось некоторую часть ночи. Потом оно скрылось от нас. Мы спросили об этом царя, и он сообщил, что деды его говаривали, что эти всадники принадлежат к верным и неверным джиннам. Они сражаются каждый вечер и, подлинно, с тех пор, как они существуют, ни одной ночи они не бывают отсутствующими в этом сражении».
У джиннов есть свой город – Вабар, где-то в Йемене, рядом с ним протекает сухая река Барахут, где собраны души неверных. А на севере Ифрикии, в Кайруане, есть храм с троном из бирюзы: на нём изображены четыре джина, которые держат друг друга за руки и разговаривают между собой на неизвестном языке, хотя они и неживые.