Стихи арабы называли назм – нанизанная речь, а прозу – наср, рассыпанная речь. В доисламскую эпоху прозаических трудов еще не существовало, не считая героических сказаний и былин, которые бедуины вспоминали во время застолий или на привалах у костра. Настоящая литературная проза появилась только при Аббасидах.
У ее истоков стояла трагическая фигура перса Ибн аль-Мукаффы – скептика и рационалиста, автора известного политического «Трактата о сподвижниках». За свою недолгую жизнь он успел написать несколько важных работ по этике, включая «Малый адаб» и «Большой адаб», и не столько перевел, сколько пересочинил на арабский язык сборник индийских рассказов «Калила и Димна» – образец для всей будущей арабской прозы. Зороастриец по рождению, Ибн аль-Мукаффа принял ислам, но не мог отдать предпочтения ни одной религии и пытался опираться, по его словам, на «то благое, что не противоречит никакой вере». В возрасте тридцати пяти лет его обвинили в ереси и богохульстве (он позволял себе критиковать Коран). Халиф аль-Мансур приказал отрубить ему руки и ноги и сжечь их на глазах самого писателя, а потом бросить его в огонь. Ибн аль-Мукаффе приписывают известный афоризм: «Этот мир как соленая вода – кто ее пьет, только усиливает жажду».
Почти вся мусульманская проза в халифате состояла из писем (рисала) – как частных, так и деловых, к которым относили и научные трактаты. В это время не различали между чиновником и писателем: считалось, что те и другие пишут прозу. Авторов делили скорей на духовных (улемы) и на светских (адибы), в зависимости от того, какие вопросы они решали в своих рисала. Объединяло их то, что все они старались блеснуть красивым слогом и соединять поучительность с занимательностью.
Само написание писем в это время довели до уровня искусства. Метафорами, гиперболами, внутренними рифмами щеголяли даже в деловых посланиях. Высоко ценились красота, изящество и ритм фразы. Из лучших писем составляли сборники, им подражали, их знали наизусть. Мастера эпистолярного жанра были известны так же, как поэты. Часто письма превращались в фокусы, в игру слов, в шарады, где больше всего ценились вычурные обороты и экзотика. Аль-Хамадани с гордостью перечислял то, что он способен делать в письмах: «написать письмо, которое, если его прочитать задом наперед, одновременно содержит ответ; написать письмо без определенных букв, групп букв или артиклей; написать письмо, которое, если читать его наискосок, является стихотворением; письмо, которое, в зависимости от толкования, может быть похвалой или порицанием».
То же относилось не только к письмам, но и к литературе вообще. Арабы любили парадоксы, и чем более дикими, безумными и острыми они выглядели, тем большей удостаивались похвалы. Восхваляли скупость в пику щедрости, воспевали зависть, злобу и страдание, красоту объявляли безобразием, а порок – достоинством. Поэт Ибн ар-Руми сравнивал пышную розу с задницей испражняющегося осла – образ, достойный пера сюрреалиста. Ат-Таухиди, писавший несколько проще и яснее, чувствовал себя в одиночестве и жаловался на непонимание публики. В конце жизни он сжег свои книги, чтобы не оставлять их людям, у которых не нашел ни понимания, ни уважения. Даже появившиеся в это время персидские и индийские сказки, составившие потом сборник «Тысячи и одной ночи», казались арабским писателям слишком сухими и холодными.
Один из самых популярных авторов того времени был аль-Джахиз. Он написал огромное множество книг с занимательными историями, анекдотами, скандальными происшествиями, тонкими рассуждениями и обсуждением самых невероятных вопросов. Не относясь ни к чему всерьез, он упивался могуществом языка и гибкостью мысли, сопоставляя несопоставимое и переворачивая с ног на голову общепризнанные вещи. Он мог доказывать, что черные люди превосходят белых и что молчание важнее речи, а потом, наоборот, – что белые лучше черных, а речь выше, чем молчание. В ход шло все – цитаты из Корана и хадисов, греческая философия, отрывки стихов, наблюдения, остроты. Это софистическое буйство парадоксов и идей аль-Джахиз щедро наполнял изяществом и тонким вкусом, восхищавшим его покровителей-аристократов. Он хотел смешить, развлекать, блистать умом, доставлять эстетическое наслаждение – и все это одновременно. Но после долгой и блестящей жизни аль-Джахиз потерял покровительство халифа, истощил свои силы и талант и умер в бедности, вернувшись в ту Басру, откуда некогда явился безвестным юнцом. Ходила легенда, что его убила огромная кипа собственных книг, которая свалилась с полок и погребла его под собой.
Ибн Дурайд. Большинство писателей были заодно секретарями и придворными поэтами, по долгу службы восхвалявшими своих патронов. Именно таким был Ибн Дурайд, отличавшийся поразительной памятью и писавший научные труды обо всем на свете: арабской поэзии, структуре языке, лошадях, оружии, философии, неясностях в Коране. Он славился своей расточительностью и любовью к неразбавленному вину. Рассказывали, что однажды он пьяным упал с крыши и сломал ключицу, а в другой раз подал милостыню нищему вином. Путешествуя от двора ко двору в поисках лучшей жизни, Ибн Дурайд в конце концов попал в Багдад, где халиф аль-Муктадир устроил его при своем дворе и платил ему по 50 динаров в месяц.
В первые два века Аббасидов было написано множество дидактических и назидательных сочинений, изданы сборники афоризмов и пословиц и разработаны основы филологии. Анализ арабского языка и особенно стихосложения – целиком заслуга самих арабов. Арабы считали свой язык величайшим на свете – ведь именно на нем был изречен Коран. Первые арабские филологи были скорее собирателями: они не пытались ничего анализировать и не строили теорий, а просто записывали, например, все риторические сравнения, вроде «белее снега», или находили несколько сотен синонимов для слова «несчастье». Первый настоящий словарь составил аль-Джаухари, который поставил себе целью сделать арабский язык «более близким и ясным». За два века культурного расцвета арабские ученые досконально изучили стихотворные размеры и строение арабского стиха, создали арабскую грамматику и фонетику, издали множество толковых словарей, включая тематические: медицинские, ботанические, минералогические и прочие.
Не забывали в халифате и про устную речь. С греками и римлянами арабов роднила страсть к ораторскому искусству. Пятничные проповеди в мечетях, выступления политиков, призывы к военным походам ценились за красочность сравнений и красоту слога. Речам полагалось быть энергичными, но емкими. «Аллах повелел долгую молитву, но краткую речь», – говорил Пророк. Уличные ораторы, облаченные в широкие балахоны и с посохом в руках, выступали на площадях вместе со сказочниками и поэтами и собирали не меньше публики и денег.
Принятие арабами ислама не могло не оказать глубокого влияния на литературные темы и сюжеты. На одном полюсе арабской прозы стояли анекдоты о пройдохах, нищих, попрошайках, а на другом – истории о Пророке, его сподвижниках и святых. К ним примыкали сборники сведений о халифах, поэтах и других известных людях, оставивших свой след в памяти арабов. В конце концов из всего этого выросла новая литература, которая дала начало созданию арабской истории.