Вертикаль власти в халифате была проста: во главе государства стоял халиф, который управлял чиновниками министерств (диванов) через вазира, то есть премьер-министра. Ничего общего с интернационалом братьев-мусульман, некогда провозглашенным пророком Мухаммедом, это не имело: верховная власть так же, как в персидской и любой другой империи, находилась далеко наверху, полностью отделившись от народа. Государство Аббасидов отличалось тем, что, если не считать потомков Пророка и Али, в исламской империи не было родовой знати, получавшей высокое положение только в силу своего происхождения. Положение определяли исключительно власть и деньги. Это была своего рода «арабская мечта»: любой мусульманин мог пробиться на самый верх, разбогатев или завоевав расположение влиятельных лиц.
Первым лицом после халифа в государстве был вазир, что значит «помощник» (буквально – «несущий бремя»). В аббасидском халифате вазирами назначали обычно персов как людей, знавших толк в управлении государством. Им же поручалось и воспитание наследника. Вазир был главным чиновником и судьей, советником, секретарем и доверенным лицом халифа, вторым человеком в государстве. Его официально называли «глава всех глав» и «совершенство рода людского». Подчеркивая важность своего сана, он одевался по-военному и носил на поясе меч. При каждом официальном выходе его сопровождали не меньше двухсот стражников с обнаженными мечами.
Вазиры являлись ко двору только два раза в неделю, чтобы сделать доклад халифу. Все остальное время они жили и работали в собственных дворцах, где устраивали аудиенции и проводили совещания с чиновниками. В их личных покоях стоял специальный бамбуковый ящик, где хранились секретные документы. Дома вазиров буквально тонули в бумагах, поскольку он снимал копии со всех государственных распоряжений, указов и писем.
Вазиры были не просто правой рукой халифов – часто именно они обладали всей полнотой власти, предоставляя халифам проводить время в удовольствиях и развлечениях. Они были главнокомандующими, казначеями и дипломатами в одном лице. Парадокс заключался в том, что формально их власть буквально висела в воздухе: достаточно было одного слова халифа, чтобы низвергнуть их с высоты всемогущества и лишить всего, в том числе свободы и жизни. Влияние вазира держалось на интригах, на лавировании между разными придворными силами, на умении манипулировать волей и желаниями халифа. Он мог впасть в немилость по любому поводу – от дурного настроения повелителя до недостатка денег в казне, который ему часто приходилось восполнять из личных средств.
При династии Буидов престиж вазиров начал падать. Султан Муизз ад-Даула назначил на это место собственного повара, а султан Адуд имел сразу двух вазиров. Однако именно в это время, в 1020 году, в Багдаде появился титул «великий вазир», ставший очень популярным в мусульманском мире. Ни один исламский двор не обходился без великого вазира, ставшего символом земной власти и могущества. Его стали именовать самыми пышными титулами вроде «знамя веры», «счастье династии» и «величие царства».
Хаджибы. В эпоху Омейадов вазиров в халифате еще не было, и их функции выполняли хаджибы – придворные администраторы и секретари. Поскольку доступ к халифу был закрыт и прием для посетителя мог устроить только хаджиб, эта должность ценилась очень высоко. При первых Аббасидах управляющий двором мог пошатнуть положение самого вазира, допуская к халифу его врагов и не допуская друзей: тем самым он настраивал против него правителя. В это время хаджибом был один и тот же человек – Раби ибн Юнус, сын рабыни из Медины, освобожденный и приближенный халифом аль-Мансуром за хорошее знание поэзии. Авторитет Раби был непререкаем. Когда при халифе аль-Махди с ним неуважительно обошелся вазир, Раби ему жестоко отомстил, обвинив его сына в ереси и доказав это публично: он устроил ему экзамен на знание Корана, который тот с позором провалил. Халиф приказал вазиру казнить собственного сына, а когда тот не смог это сделать, отстранил его от дел.
Несмотря на то, что власть при Аббасидах была суннитской, большинство халифов старались заигрывать с шиитами и привлекать их на свою сторону, используя их влияние и деньги. Поэтому вазирами становились как сунниты, так и шииты. Часто это были люди не слишком религиозные, едва принявшие ислам, порой – принципиальные противники халифской власти, которой они, однако, служили, потому что это было выгодно им и их клану. Так, при аль-Мутадиде главой казначейства стал глава шиитов Ахмад ибн аль-Фурат, сказочный богач и умелый финансист. Он и его брат Али на должности вазиров пережили нескольких халифов: суннитские правители не могли обойтись без шиитских денег.
Али ибн ал-Фурат был необыкновенно богат. Его состояние оценивали в 10 миллионов динаров. Только на поэтов он тратил по 20 тысяч дирхемов в год. В его дворце, больше похожем на отдельный город, бесплатно раздавали воду и угощали фруктовыми соками, на кухне беспрерывно готовили еду, а гостей встречали красивые слуги в тонком египетском полотне и с белоснежным полотенцем через плечо. Любой посетитель мог даром взять разложенные по углам свитки папируса; если же он уходил из дворца затемно, ему вручали толстую восковую свечу. Вообще, у ибн ал-Фурата были замашки халифа, а не чиновника. Он жил с размахом, держался с достоинством и поступал благородно, прощая своих политических противников и не унижая тех, кто стоял ниже его. Когда его сняли с должности, он не пытался откупиться, хотя ему грозила смерть. Государственную казну он считал своей и свободно брал мешки с деньгами, на которых стояла личная печать халифского казначея. В делах государства он разбирался так хорошо, что даже его преемник воскликнул после его отставки: «Теперь закончилось вазирское искусство!» Он был умен и ироничен, говорил, что управление государством – это искусство фокусника, и добавлял: «Лучше двигаться вперед с ошибками, чем правильно стоять на месте».
Его друг, а потом и соперник Али ибн Иса был человеком совсем другого склада. Упорный труженик, он работал днем и ночью – всегда тщательно одетый, суровый и нелюдимый, нелюбезный со своими подчиненными и даже с самим халифом. С одним из секретарей-адибов он обошелся так грубо и оскорбительно, что тот умер, не вынеся унижения. Половину своих личных денег вазир тратил на благотворительность, а сам целыми днями постился и не пропускал ни одной молитвы. Своим сыновьям он из щепетильности запретил занимать государственные должности, пока сам служил вазиром. В делах Али ибн Иса был скрупулезен, экономен и бережлив, стараясь выгадывать на каждой мелочи, чтобы пополнить халифскую казну. Увы, и к его рукам тоже прилипали деньги, а после своего падения он впал в такое малодушие, что на коленях ползал перед десятилетним сыном Ибн аль-Фурата, надеясь вымолить милость у его отца.
Еще один известный вазир, Хамид ибн аль-Аббас прошел все ступеньки административной иерархии, начиная с простого сборщика налогов, и стал вазиром в 80 лет. Его называли «вазиром с нянькой», потому что он совсем не разбирался в государственном управлении и все вопросы за него решал тот же Али ибн Иса. Он обожал роскошь и держал дорогую прислугу из мамлюков и белых евнухов. При этом был щедр и кормил всех, кто приходил в его дом, даже прислугу своих гостей. К причудам его щедрости можно отнести случай, когда он увидел сгоревший дом бедняка и приказал отстроить его в тот же вечер, чтобы пострадавший не успел как следует расстроиться. В то же время во время голода в Вавилонии и Персии он нещадно спекулировал зерном, что привело к народному восстанию.
Вазир Ибн Мукла, несмотря на простое происхождение, сделал головокружительную карьеру и был вазиром при трех халифах. Его слабостью была астрология, и он ничего не делал без указаний астрологов. Возведенный им дворец славился огромным парком, где обитали дикие олени, ослы, верблюды и прочая живность и где он ставил свои «научные» опыты, пытаясь скрестить животных разных видов. Но прославился он не этим: Ибн Мукла был, возможно, лучшим из арабских каллиграфов всех эпох. Именно он произвел революцию в рукописном ремесле, придумав новый почерк, которым потом пользовались во всем исламском мире. Придворные интриги он вел так мастерски, что сумел свалить халифа аль-Кахира и едва не избавился от могущественного Ибн Раика, оклеветав его в глазах нового халифа. За это ему отрубили правую руку, и бывшему вазиру пришлось писать каламом, привязанным к ее обрубку. Позже ему вырезали и язык. Умер он в тюрьме, где ему приходилось таскать воду из колодца одной рукой, зажав в зубах веревку.
Аль-Мухаллаби тринадцать лет служил вазиром при буидском султане Муиззе ад-Даула. В молодости он был так беден, что ему пришлось занять денег, чтобы добраться до Багдада. Вазир славился своей щедростью и однажды подарил роскошную чернильницу бедному чиновнику, услышав, как на приеме тот пробормотал, что мог бы всю жизнь прожить на деньги от ее продажи. За его столом собирались знаменитые писатели и ученые, но сам он во время трапезы слишком много пил и вел себя развязно. Аль-Мухаллаби охотно покровительствовал своим друзьям и их сыновьям. Одного юношу он возвысил тем, что просто побеседовал с ним на приеме, сделав вид, что они обсуждают важные дела. Однажды, узнав, что хаджиб верховного кади домогался женщин, которые обращались к нему за помощью, вазир чуть не до смерти забил его палками. Хотя армией вазиры управляли только формально – непосредственно войска подчинялись эмиру, – в трудные времена им иногда приходилось становиться полководцами и сражаться с оружием в руках. Именно таким «мастером двух искусств» (меча и пера) был аль-Мухаллаби, лично защищавший Багдад от набегов еретиков-оманцев и скончавшийся во время военного похода. Несмотря на все его достоинства, султан Муизз относился к нему без уважения и за какой-то проступок дал ему 150 палок, а после его смерти не только завладел всем его состоянием, но и постарался выбить деньги из его слуг.
Вазир и султан. «Муизз ад-Дауля требовал, чтобы его вазир Абу Мухаммед аль-Мухаллаби нашел деньги для строительства дворца, несмотря на то что казне и без того недоставало средств из поступлений от хараджа на обычные расходы. Аль-Мухаллаби был сильно озадачен таким поручением. Но Муизз ад-Дауля заставил вазира и его катибов начать строительство. Однако один из придворных Муизз ад-Даули сообщил ему, что они относятся к исполнению его приказа очень небрежно, стремясь разделаться с этой работой как можно скорее и подешевле, а потом присвоить оставшиеся деньги. Он показал Муизз ад-Дауле одно место, где кирпичи были плохо скреплены. Когда он прошел по этому месту на глазах Муизз ад-Даули, который ехал рядом, из-под его ног выпал кирпич. Муизз ад-Дауля рассвирепел – он был хоть и добр от природы, но очень вспыльчив, а когда гнев остывал, он обычно раскаивался в содеянном, но только кому же под силу было сносить его ярость? Он призвал аль-Мухаллаби и показал ему выпавший кирпич. Аль-Мухаллаби попытался было оправдаться, но Муизз ад-Дауля в гневе приказал сначала повалить его и выпороть, а потом удушить. На шею аль-Мухаллаби набросили веревку, и стоявшие на стене стремянные ухватились за ее конец и стали тянуть, а он задыхался. Когда об этом узнали военачальники и высокопоставленные тюрки и охрана, они поспешили к Муизз ад-Дауле, поцеловали перед ним землю и стали молить его пощадить аль-Мухаллаби. Его опустили, развязали веревку, и он пошел домой чуть живой. Однако вида он не показывал, чтобы не злорадствовали его недруги, жаждавшие его падения, чтобы не распускали слухи о том, что он человек конченый, раз его господин отдалил его от себя. К тому же он не хотел, чтобы Муизз ад-Дауле сказали, что он затаил на него обиду, потому что тогда беды не миновать. Он имел обыкновение после таких происшествий устраивать пирушку – созывал певцов и музыкантов, приглашал гостей, чтобы показать, как мало заботит его все то, что с ним случилось. И в этот раз, вернувшись домой под вечер, он велел подать еду и поужинал в обществе друзей. Он совсем обессилел из-за ужасной боли, но все же держался, вел беседу и просил принести вина». (Ат-Танухи, «Занимательные истории»)
Вазир ас-Сахиб, сельский учитель, стал вазиром и покровителем искусств, которого сравнивали с Харуном ар-Рашидом. В его библиотеке было 10 тысяч томов, из них одних только богословских сочинений – 400 верблюжьих вьюков. Его интересовали не только литература и музыка, но и философия, астрономия, математика и медицина: он даже сам писал медицинские трактаты. Буидский эмир Фахр ад-Даула, пришедший к власти благодаря ас-Сахибу, во всем его почитал и после его смерти объявил в стране всеобщий траур.
Ибн аль-Амид, арабский Архимед и да Винчи в одном лице, обладал великолепной памятью и за ночь мог выучить тысячу стихов. Помимо обычных наук и искусств, он хорошо разбирался в механике и физике, что было редкостью в те времена. Он изобретал новые осадные орудия и метательные машины, способы поджигать противника с помощью зеркал, создавал разрушительные снаряды огромной дальности. Сборник его писем называли учебником вазирского искусства. Однажды ради забавы он ногтем вырезал на яблоке тончайший портрет. Ибн аль-Амид лично возглавлял военные походы, хотя из-за мучившей его подагры его приходилось нести на носилках. Про него говорили, что каждый, кто на него смотрел, трепетал от страха. Его сын, наоборот, был ничтожным вазиром и самодуром, истеричным, мстительным и падким на лесть.
Все это были скорее исключения, чем правило. На одного выдающегося вазира приходилось множество средних, не блиставших особыми талантами или исчезавших раньше, чем они успели себя чем-нибудь прославить. Среди них были вазиры-пьяницы, пившие беспробудно всю ночь и наутро ничего не соображавшие с похмелья. Были бездарные администраторы, но гениальные интриганы, преуспевавшие главным образом в том, чтобы устранять своих менее ловких конкурентов. Но в целом вазирами становились просто добросовестные чиновники, вознесенные наверх благодаря обстоятельствам и воле случая и почти не оставившие следов в истории. Во многом это было связано с тем, должности при дворе часто передавались по наследству, и вазиры не были исключением. Существовали целые вазирские династии: Хакан, Бану-ль-Фурат, Бану-Вахиб, – в каждой из них было по четыре вазира. Сыновья вазира по умолчанию надеялись, что займут ту же должность после отца, и часто становились вазирами в очень молодом возрасте – в 20 и даже в 18 лет.
После отставки впавший в немилость вазир подвергался «взысканию». Заключалось оно в том, что с него требовали отчет во всех делах и с помощью пыток выколачивали «награбленные» богатства, которые, как предполагалось, он где-то прятал.
Это касалось не только вазиров. После смерти богатых людей власть стремилась присвоить их деньги себе и не гнушалась для этого любыми средствами. Родственников и слуг пытали, выведывая, где покойник прятал деньги. «Горе тому, чей отец умер богатым!» – говорили арабы. Стоило умереть столичному вельможе или крупному военачальнику, как халиф лично отправлялся в его дом и выносил все, что мог найти. Банкирам и друзьям умершего приходилось скрываться, чтобы палачи не добрались и до них. Богачи, в свою очередь, старались как можно надежней спрятать деньги, закапывая их в пустыне, в подвале или в доме своего парикмахера. Но чаще всего семье приходилось выплачивать большую сумму, что откупиться от властей. У некоторых состоятельных людей часть денег отбирали еще при жизни: предполагалось, что с халифом и его окружением надо делиться.
Современник описывал, как при халифе аль-Мутамиде вымогали деньги у богатого купца: «Они окуривали его дымом, сжигаемой смолой и подпаливали его тяжелыми раскаленными кирпичами, пока жизнь не становилась ему отравой, и его не охватывало малодушие, и он не восклицал: О, хоть бы все деньги провалились в ад! И давал он им, что они требовали, его отпускали, и думал он лишь о том, как бы уйти, и уходил прочь в оцепенении».
Позже, когда авторитет халифской власти упал, то же самое стали делать по отношению к самому халифу: когда он умирал, его дворец посещал султан и забирал все, что ему хотелось. Иногда дворец отдавали на разграбление народу, и каждый выносил оттуда все, что мог.
Читайте в Приложении. «Железная дева»
В халифате было два главных министерства – внутренних дел и финансов. Им подчинялось множество других диванов: военный, расходов (он ведал жалованьями чиновников, провиантом для двора и пр.), казначейство, канцелярия. Существовало особое ведомство, занимавшееся конфискацией имущества, и почтовое ведомство, совмещавшее пересылку писем со службой осведомителей. В одном из диванов чиновники ставили печати на распоряжения халифа; в другом, наоборот, вскрывали печати с писем, адресованных халифу. Отдельным министерством считался государственный банк, а один из самых незначительных диванов занимался благотворительностью.
Власть в провинциях представляли два правителя: военный (эмир) и гражданский (амил), занимавшийся в основном сбором и распределением податей. Иногда две эти должности объединялись в одну, что таило в себе определенную опасность, концентрируя в одних руках слишком много власти. В конце концов такой эмир-амил мог стать самостоятельным правителем, как это случилось в Египте, где Ибн Тулун и Ихшид превратили свои провинции в независимые государства.
Других высокопоставленных чиновников в провинциях представляли кади (судья), сборщик налогов, командующий гарнизоном, почтмейстер (он же информатор) и управляющий землями халифа. Все эти люди были не государственными служащими, а наемной силой, которую брали на работу за определенную плату, как сейчас в компаниях нанимают менеджеров или бухгалтеров. Они подчинялись напрямую вазиру и после его отставки оставались без работы, обивая пороги вельмож в поисках новой должности.
Все высшие чиновники получали огромные оклады. При этом воровство среди чиновников считалось само собой разумеющимся: удивляла честность, а не порочность. Заподозренные в растрате часто откупались от суда и оставались на своей должности или назначались на нее снова. Если у провинившегося не хватало денег, его собратья-чиновники скидывались и выплачивали нужную сумму: это была круговая порука воровства.
Сбор налогов, как обычно, отдавался на откуп какому-нибудь частному или официальному лицу: откупщик обязывался отдать государству определенную сумму, а все, что собирал сверх этого, клал себе в карман. Заодно он получал право выколачивать деньги из налогоплательщиков. Должников пытали, подвешивая за руку, загоняя под ноги острые тростинки или прикладывая к телу раскаленные угли. Современник рассказывал, как проходил процесс выбивания средств из должника: «Выставляли его на ад полуденного солнца, пока его голова не превращалась в кипящий котел. Руки опутывали пеньковыми веревками, которые прорезали суставы. Его подвешивали на стенной крюк, как сосуд с холодной водой. Били по голове, как по барабану… Когда он молил спасти его от палящего зноя, сборщик налогов отвечал ему пинками, а тюремщик лил на него масло». Наконец, когда пытка становилась невыносима, узник молил дать ему возможность взять денег взаймы. «И тогда приходили к нему нечестивые помощники и ссужали ему деньги из расчета один за десять», то есть под 1000 процентов.
Иногда на откуп брали отдельных должников, устраивая что-то вроде аукциона: кто сможет выжать из них больше денег. Чиновников, бравшихся за это дело, называли мустахиссун – вытаскивающие. При этом по закону должники должны были сами оплачивать услуги своих палачей.
При халифе аль-Махди его вазир Абу Убайдаллах совершил революцию, введя вместо фиксированного налога на землю налог пропорциональный, при котором размер налога зависел от реальных доходов землевладельца, в том числе от урожая и стоимости продуктов. То есть правитель больше не брал одну и ту же сумму со всех без разбора, а с больших доходов требовал больше, с меньших – меньше.
Помимо налогов, государство богатело за счет пошлин. Въездные пошлины по мусульманскому праву были запрещены, но на деле везде платились под видом благотворительных взносов – закята. Каждый порт или пограничный пункт сам определял размеры пошлины, причем брали не только за ввоз, но и за вывоз товара. Особенно крупными поборы были в порту Басры, на что жаловались многие торговцы. В Александрии, если верить испанцу Ибн Джубайру, творился настоящий «беспредел»: «Каждого допрашивали о товарах и наличных деньгах, которые он вез с собой, и со всего этого нужно было уплатить налог на благотворительность, не проверяя даже, уплачено ли уже за этот год… Верующим было приказано выгрузить на берег свой багаж и продовольствие, причем на берегу стояли охранники, которые их сторожили и следили за тем, чтобы все их вещи были доставлены в таможню. Затем их вызывали поодиночке, вносили багаж каждого (таможня была битком набита) и приступали к досмотру всех вещей, больших и малых, причем все бросали в кучу. Залезали к путешественникам в карманы, проверяя, нет ли в них чего; после этого их заставляли клясться в том, что у них больше ничего нет. Во время всего этого пропадали многие вещи, ибо руки путались и толчея была превеликая. После этой сцены, исполненной унижения и оскорбления чести, за что мы молим Аллаха даровать нам высокую награду, путешественников отпустили».
Благочестивые халифы считали своим долгом лично разбирать дела своих подданных и выделяли один или два дня в неделю, чтобы вершить суд. Но эта традиция быстро сошла на нет, и судебными делами начал заниматься особо назначенный чиновник, сочетавший в себе функции богослова и юриста, – кади.
К должности судьи правоверные мусульмане относились не то чтобы плохо, а с презрением и ужасом. Стать судьей означало обречь себя на погибель. Узнав, что его сына назначили кади в Египте, отец воскликнул: «Он пропал!» Хадисы Абу Йусуфа считались сомнительными только потому, что он дружил с кади, а суфий Абу-ль-Хасан отрекся от своего друга Исмаила, когда тот согласился стать судьей. Многие старались избежать этой чести всеми возможными способами. Кто-то бежал из дома, другой притворился сумасшедшим. Абу Ханифа не смогли принудить к судейству даже побоями.
Но если уж ты стал кади, то должен был отказываться от жалованья. Получать деньги за столь нечестивое занятие было вдвойне позорно. Верховный кади Багдада согласился занять свою должность только после того, как власти пообещали ему не платить денег, не ходатайствовать за своих людей и не заставлять действовать против закона.
На самом деле, почти все судьи, конечно, получали жалованье, хотя и не слишком большое. Большинство жило очень бедно, стараясь подрабатывать торговлей или каким-нибудь ремеслом. Одни занимались каллиграфией, другие выращивали овощи, третьи продавали финики или конские уздечки. Какой-то судья сдавал внаем собственный дом и кое-как перебивался, питаясь размоченными в воде хлебными крошками. У багдадского кади было так мало денег, что он имел на двоих с братом один тюрбан и одно платье: пока один ходил на службу, другой сидел дома. Понятно, что в таких условиях многие поправляли свои дела за казенный счет.
В то же время пост верховного кади («кадий кадиев») имел большой авторитет. Он напрямую назначался самим халифом. Это был один из высших чиновников в городе и провинции, формально стоявший не ниже военачальника-эмира. Рассказывали, что кади аль-Харбавайхи не вставал в присутствии эмира и даже не удостаивал его этого звания, называя просто по имени. В одном из дел он привлек в качестве свидетеля самого правителя государства, всесильного вольноотпущенника Муниса, и попросил предъявить справку, что тот действительно отпущен халифом на свободу, а не является рабом. Свое положение аль-Харбавайхи ценил так высоко и считал таким священным – ведь через него судил сам Аллах, – что старался никогда не пить и не есть на людях, не мыть руки, не сморкаться и плеваться, чтобы никто не видел в нем простого смертного.
От человека, занимавшего должность кади, требовалось, чтобы тот держал себя с достоинством, подобавшем его сану, говорил сдержанно и тихо, не суетился и не глазел по сторонам. Ему полагалось иметь писца, судебного служителя и заместителя, которым он сам выплачивал жалованье. В его обязанности входило надзирать над сиротами, вести учет пожертвований и тщательно отбирать свидетелей. Все свои решения он основывал на Корне и хадисах, а в затруднительных случаях обращался к совету богословов-улемов, которые выносили окончательный приговор. В теории допускалось, что судьей может быть и женщина, но на практике такие случаи неизвестны.
Слушания в суде проходили всегда публично. Кади, облаченный во все черное, в плаще и высокой шапке с повязкой, ниспадавшей одним концом на спину, сидел в мечети или в собственном доме, окруженный заседателями, писарями и многочисленной публикой. Даже в халифском дворце он приказывал настежь открывать ворота и созывать людей, чтобы все видели, как проходит суд, и никто не усомнился в его справедливости. В день ему подавали до пятидесяти записок с делами, которые он должен был разобрать.
Вершить правосудие кади помогали так называемые «свидетели», собиравшие факты и предъявлявшие их при рассмотрении дела. Свидетелем в арабском суде мог быть не каждый – они выбирались только из заранее утвержденного списка, который гарантировал их надежность и добропорядочность. Списки эти проверялись и обновлялись каждые полгода. Тщательный отбор свидетелей входил в прямые обязанности судьи, поскольку тот ручался за них лично; когда кади уходил со своей должности, вместе с ним уходили и свидетели. В конце концов, свидетельство стало что-то вроде официальной судейской должности, за которую платили деньги. Обычно рядом с судьей сидело четыре свидетеля, по два с каждой стороны. Некоторые из них могли выступать как нотариусы, решать разные мелкие дела и заверять деловые документы.
Должность кади, как и все должности в арабском мире, часто переходила по наследству. В роду Абу-ш-Шавариб за двести лет было восемь верховных кади и шестнадцать обычных. Со временем некоторые из таких судейских кланов обретали большое могущество, разрастаясь вширь и охватывая целые провинции и государства.
Кади осуществлял суд шариата, но параллельно с ним существовал и светский суд (мазалим). В него попадали уголовные и политические дела, которые требовали вмешательства светской власти. Таких судей назначал вазир. Бывало, что приговор, вынесенный кади, обжаловался в мазалим и подсудимым оказывался сам кади. Известен случай, когда в Каире один кади домогался руки богатой наследницы, но, получив отказ, объявил ее сумасшедшей и арестовал ее имущество. После ее жалобы вазир сам выступил как судья, и кади оказался за решеткой вместе с нанятыми им лжесвидетелями.
С армией халифата происходило то же, что и с армиями других империй, которые начинали как национальные государства, а заканчивали как интернациональные конгломераты. Все свои территории арабы завоевали, когда их войско составляли исключительно жители Аравии, воодушевленные новой верой и сказочной роскошью соседей. В это время в армии существовало деление только внутри самих арабов: на кайситов и калбитов, которые попеременно брали верх и в войске, и в государстве в зависимости от политики того или иного халифа.
Но по мере того, как благосостояние бедуинов насыщалось, а население окультуривалось, большинство арабов предпочитало переходить к мирной и оседлой жизни. Боевой пыл «воинов ислама» угас. Войну оставляли тем, у кого не было другого выбора или кто имел к этому личную склонность, в основном гражданам «второго сорта», жителям захваченных провинций. Постепенно армия становилась не «народной», а профессиональной: арабы воевали все меньше, а население завоеванных окраин – все больше.
В аббасидском войске главную силу составляли уже не арабы, а персы-хорасанцы, которые сыграли ключевую роль в восстании и победе Аббасидов. Благодаря им новым халифам больше не приходилось думать о правильном балансе между южными и северными арабами, как это было при Омейадах: и тех, и других заменили персы. Они официально были приняты в клан Аббасидов с правами «сыновей» и составляли так называемую абну – привилегированную касту военных, основное ударное ядро армии, игравшее главную роль в междоусобных войнах.
Еще одним важным элементом мусульманской армии были газии – предводители и участники газва, или газавата, военного похода против неверных. Газии, состоявшие их особо рьяных мусульман, а также из наемников, бандитов и авантюристов всех мастей, постоянно собирались у границ халифата и устраивали набеги на соседей. Война за веру продолжала удачно сочетаться с грабежами.
Особенно почетной была борьба против византийцев. На войну с Византией арабы ходили почти как на паломничество в Мекку: это был обязательный ежегодный ритуал, поход против неверных, обычно заключавшийся в очередном набеге на приграничные территории, который никак не влиял на общую расстановку сил. Если армию возглавлял молодой принц – например, будущий халиф Харун ар-Рашид, – на поход тратились большие деньги, собирали большое войско, которое прорывалось вглубь византийской территории, получало с византийцев дань и с чувством удовлетворения возвращалось обратно, покрыв наследника престола бранной славой.
Внутренние войска делились на полицию (шурта) и стражу (харас). Стража постоянно жила вокруг дворца халифа, стоявшего в центре города, охраняла все входы и следила за порядком на приемах. Но со времен внешнюю и внутреннюю армию заменила одна новая сила, сыгравшая важную и, возможно, роковую роль в Багдадском халифате.
Халиф не нуждался в воинственном и хорошо вооруженном населении, которое в любой момент могло свергнуть его силой: он предпочитал ставить между собой и подданными буфер из хорошо обученных наемников, содержавшихся на его деньги и подчинявшихся ему напрямую. Нетрудно представить, как мусульманские правители, не знавшие римской истории, поздравляли себя с тем, что нашли такой замечательный и остроумный выход: окружить себя крепким панцирем из надежных, лично им преданных людей, для которых война была хлебом и смыслом жизни. В хорошие времена гвардия насчитывала 60 тысяч человек: с таким войском халифу был не страшен никакой враг.
Гвардию намеренно составляли из инородцев, не имевших корней в чужой стране. Ее набирали из так называемых мамлюков – молодых рабов, взятых в плен при захвате новых территорий (их называли также гулямы – то есть юноши, слуги). Среди гвардейцев были тюрки, далаймиты, славяне, африканцы – представители самых воинственных народов со всех концов империи. Тюрки преобладали в кавалерии, далаймиты – в пехоте, а командовали всем тюркские эмиры.
Правители были заинтересованы в том, чтобы гвардия не имела ничего общего с местными жителями и не участвовала в их интригах и переворотах. Поэтому гвардейцы всегда жили изолировано, не завязывая никаких связей в городе. Даже жениться на местных девушек им было запрещено: для них специально привозили невест с востока. На местных жителей гвардейцы смотрели сверху вниз, вели себя с ними как хозяева, грабили и вымогали деньги.
Будущих гвардейцев с юных лет обучали военному искусству в особых школах. Профессиональный солдат учился от пяти до восьми лет и всю жизнь занимался только войной. Даже в мирное время, если такое случалось, мамлюки постоянно тренировались на охоте или в конных играх. При этом каждый гвардеец сам обеспечивал себя экипировкой, на что уходили большие средства. Кольчуга стоила два хорошо откормленных барана, конь – три верблюда. Содержание конницы обходилось втрое дороже, чем пехоты: нужно было покупать и кормить лошадей. За породистых лошадей давали десятки и даже сотни верблюдов.
Но преимущества гвардии работали только до поры до времени и скоро превратились в свою противоположность. Рядовой гвардеец был предан не халифу или султану, а тому, кто ему платил. Поскольку войны больше не окупались размерами захваченной добычи, содержание профессиональной армии становилось все более сложной задачей. По мере истощения ресурсов государства она превращалась в неразрешимую проблему. Страна была наводнена частными армиями, солдаты которой подчинялись не государству, а своим эмирам, полководцам. Они могли служить за деньги кому угодно, а могли и сами взять власть в руки, если чувствовали, что правитель стал слишком слаб. Часто обстоятельства: пустая казна, недовольство солдат, придворные интриги, происки конкурентов, – буквально вынуждали их к бунту, следствием которого были хаос и разорение страны.
Оружие. В армии халифата воевало много народов, каждый из которых привносил в искусство войны что-то свое. На вооружении исламской армии были прямые мечи и изогнутые сабли, легкие топоры, алебарды, кривые широкие кинжалы (или, наоборот, узкие как жало), копья, дротики и даже бамбуковые палки. Одни лучники использовали в бою толстые и короткие тюркские луки, другие – более длинные арабские. Пехота носила берберские щиты в человеческий рост из нескольких слоев толстой кожи, кожаные шлемы и стеганые доспехи. Более прочные кольчуги делали из металлических чешуй или пластин, иногда отшлифованных до зеркального блеска. К ним добавляли легкие и прочные гофрированные шлемы, но некоторые солдаты предпочитали, наоборот, тяжелые, почти непробиваемые, выкованные из цельного куска железа.