Дворцы халифа, вазиров, высших чиновников и других вельмож отличались от других домов только размерами и богатым убранством. Как и жилища бедняков, они имели внутренние дворы, но не один, два или три, а десяток или больше. В халифских дворах, занимавших целые кварталы, при необходимости можно было разместить гвардейский полк.
Внутри роскошь обстановки била в глаза изобилием драгоценных материалов, мозаик, изысканно расшитых тканей и ковров, мастерски выполненных фресок и резьбы. Чем выше был статус дома, тем больше в нем имелось золота и самоцветов и тем тоньше и искусней была отделка покрывал. Богатые домовладельцы заключали садовые пальмы в золотые обручи и выкладывали стенки дворовых бассейнов золотыми и серебряными пластинами. Один багдадский халиф даже сделал у себя во дворе небольшое озеро из олова и поставил на него золотые корабли с раздувавшимися парусами. Во многих дворцах имелись ипподромы для скачек, очевидно, позаимствованные у византийцев.
В Багдаде халифский дворец стоял в самом центре города на перекрестке главных улиц, обращенный к ним четырьмя открытыми дворами. Каждый двор переходил в просторный зал-айван, а на их перекрестии находился парадный зал со стенами, покрытыми радужной мозаикой и золоченым мрамором. Мраморная лестница вела к высокому помосту, где в приемные дни халиф восседал на украшенном львами троне, обложенный одеялами и подушками и облаченный в халат из золотой парчи.
Приемы у халифа проводились регулярно и имели не только церемониальный, но и практический смысл. В халифате существовал так называемый мазалим – правило, по которому любой подданный халифа мог прийти к нему на прием и пожаловаться на причиненную ему обиду и несправедливость. Иногда на разбор таких жалоб уходил целый день. Благочестивые халифы требовали, что к ним пропускали всех жалобщиков без разбора, а вазир, если такого приема не проводили в течение трех дней, был обязан напомнить повелителю о его обязанностях и укорить в нерадении. Насколько в действительности соблюдалось это правило, неизвестно. Кроме аудиенций, на приемах зачитывали новые указы, принимали послов и давали назначения чиновникам.
Во время приема в главном зале собирались сотни приглашенных. Гости входили через центральный вход, на котором по этому случаю откидывали занавес. В парадную комнату вступали строго по рангу: первыми шествовали самые знатные и влиятельные вельможи, дальше шли знатоки Корана и закона в сопровождении менее уважаемых секретарей-каттибов. Еще ниже рангом стояли поэты и певцы, а в хвосте плелись мелкие чиновники или придворные, впавшие в немилость. Наиболее приближенные к халифу после окончания церемонии отправлялись вместе с ним в мечеть.
На парадный прием было принято одеваться во все черное – официальный цвет Аббасидов. В торжественные дни во дворце государственные лица носили кааба – персидский кафтан, и длинные калансува – высокие, суживавшиеся кверху шапки из черного шелка, натянутого на тростниковый каркас. Калансува были неудобны, и в обычное время вместо них на головы надевали тюрбаны или накидывали капюшоны – талайсаны.
Византийские послы. О роскошности и пышности придворных церемоний можно судить по приему византийских послов, состоявшемуся при халифе аль-Муктадире. Один из арабских авторов писал, что на устройство торжества ушло 38 тысяч занавесей из золотой парчи, расшитых птицами, львами, слонами и верблюдами; 22 тысячи ковров и ковровых дорожек; ручные звери из зверинца, включая слонов в парче и шелке и сто львов в намордниках. Перед приемом гостей проводили в сад из финиковых пальм, заключенных в резные футляры и увешанных медными кольцами, и продемонстрировали дерево с золотыми и серебряными ветками, плодами из самоцветов и механическими птицами, издававшими трели. Затем послов провели по 23 халифским дворцам, показывая все их чудеса и сокровища. В заключении византийцев принял сам халиф, сидя на троне из черного дерева и окруженный сиянием тысяч драгоценных камней.
В IX–X веке аббасидские халифы были уже не те скромные и преданные служители ислама, какими их знали во времена Абу Бакра и Омара. Из духовных авторитетов и глав общин они превратились в земных царей, окруженных роскошью и наделенных безграничной властью.
О том, как менялось отношения к правителям, можно судить уже по тому, как звучали их титулы. Если в IX веке к халифу обращались еще просто на «ты», то в начале X-го уже называли в третьем лице – повелитель правоверных. Скоро и это звание стало казаться слишком простым, и к нему начали добавлять почетные прозвища вроде «аль-Хади» (руководящий) или «аль-Мамун» (благополучный). К прозвищу присовокуплялся особый титул – лакаб, выражавший близость халифа к Аллаху. Например, аль-Мансур носил титул «бил-Лах» – побеждающий силой Аллаха. Позже, в XI веке, стали использовать канцелярски-витиеватое выражение «пресвятейшее пророческое присутствие».
Знатные вельможи старались не отставать от повелителя и тоже получали всевозможные красочные титулы: «опора царства», «венец веры», «властитель мира» и пр. Чаще всего в этих прозвищах присутствовало слово «династия» или «держава» – даула, поэтому во многих мусульманских государствах у правителей вошло в обычай добавлять «ад-Даула» к своему имени. Популярны были и прозвища, где вместо династии говорилось о вере – «ад-Дин», например, Рукн ад-Дин – столп веры.
Титулы и звания раздавались не просто так: халиф получал за них деньги, и чем пышней и торжественней они звучали, тем дороже стоили. За торжественный титул Малик ад-Даула – «царь династии» – правитель Багдада заплатил несколько тысяч золотых динаров, сотни кусков дорогих тканей, множество драгоценных благовоний и триста китайских ваз. Махмуд Газневийский первым получил от халифа аль-Кадира титул султан, что значит «власть»: с его легкой руки это слово разошлось по всей империи.
Одновременно с титулами усложнялся и придворный этикет. Первый омейадский халиф Муавия подчеркнул свое высокое положение тем, что поселился в специально выстроенном для него дворце, где окружил себя гвардией и завел обширный штат прислуги. Аббасидский халиф аль-Махди сделал следующий шаг, создав при дворе сложный и пышный персидский церемониал. При нем двор приобрел то огромное значение, которое сделало его отличительным признаком халифата. Семья, гарем и прислуга правителя превратились в центр, вокруг которого вращалась вся жизнь государства. Халифа и его приближенных охраняла многочисленная стража, а дворец и его окружение образовали замкнутый мир, отделивший правителя от поданных непреодолимой стеной. Доступ к халифу теперь можно было получить только через специального человека – хаджиба, который имел право отказать в приеме кому угодно, включая вазира и эмира. Это позволяло слабым и безответственным царям обитать как бы на другой планете, ничего не зная о внешним мире и не интересуясь тем, что в нем происходит. Государство и общество жили своей жизнью, а халиф и двор – своей.
Постепенно этикет Аббасидов становился все сложней и все больше каменел в своей торжественной помпезности. В середине IX века вошло в обычай падать ниц и целовать землю перед халифами. Наместники провинций из почтения называли повелителя «наш господин», а самих себя – его рабами и вольноотпущенниками. Венцом поклонения «заместителям Аллаха» стало появление мавзолеев – почести, подобающей только царям или святым. Если раньше халифов скромно и непритязательно хоронили там, где их заставала смерть, то теперь тела правителей переносили в столицу, а над их могилами возводили пышные гробницы. Первым халифом, погребенным в мавзолее, стал аль-Мутамид (870–892), для которого построили роскошную усыпальницу в Самарре.
Жизнь халифов представляла собой ряд бесконечных пиров и развлечений. Трапезы повелителей правоверных были обставлены как многочасовые празднества, длившиеся целые ночи напролет. Здесь тоже имелись свои правила и обычаи. Халифы стояли слишком высоко, чтобы позволить себе заурядную пьянку и обжорство в простонародном духе (хотя в более поздние времена дело доходило и до этого). Пиршества халифов следовали арабским и персидским образцам и имели традиционную форму маджлиса – мужского клуба образованных людей.
Первоначально, еще до ислама, маджлисы были вечерним племенным собранием, где вспоминались ратные подвиги членов племени. Под влиянием персов эти встречи приобрели более культурный оттенок, проникнутый чувственными удовольствиями и облагороженный искусством. На трапезах у халифа был обязательный товарищ, «надим», – сотрапезник, которому он отдавал предпочтение в беседе. В число надимов входили самые известные и образованные люди, которые могли чем-то развлечь или развеселить повелителя: поэты, литераторы, ученые, музыканты, любители шахмат. Надимы состояли в придворном штате и получали за свою работу щедрое жалованье. Благодаря им халифские застолья превращались в уточенное и изысканное удовольствие, состоявшее из занимательных историй, остроумных рассказов, исполнения песен и чтения стихов.
Семьи и близкие родственники халифов жили ненамного хуже самого правителя. Братьям, сыновьям, дядьям халифа принадлежали огромные земли и целые провинции. В Багдаде каждый из них имел свой дворец и свой двор. Так же, как халиф, они покровительствовали поэтам и ученым, наслаждались петушиными боями или охотой на зайцев, проводили время в беседах и пирах.
Жизнь халифа и его родных становилась все более пышной и веселой, хотя дела в государстве шли все хуже. Количество слуг росло, по залам дворца сновали смазливые мальчишки, стелившие постель или разносившие вино. Появилось много евнухов, которых раньше не держали. В то же время все большее значение приобретала женская половина халифского дворца – гарем, ставший главным центром и сосредоточием «сладкой жизни» для халифов и их семей.
Шатры бедуинов еще до Мухаммеда делились на мужскую и женскую половины, но гарем (точнее, харим, буквально «закрытое место», множественное число – хурам) появился в халифате довольно поздно. Его не было ни у праведных халифов, ни у Омейядов. Для первых Аббасидов гарем был скорей понятием, чем местом: слово «хурам» обозначало всех женских обитателей дворца или вообще всех домочадцев. Знатные женщины рода в это время жили в собственных домах и дворцах и имели свой штат прислуги. Только при сравнительно позднем халифе аль-Мутадиде гарем стал женский частью общего дворцового комплекса, куда имели вход только сам повелитель и несколько евнухов. Здесь образовалось особая среда, изолированная от мира, полная праздности, соблазнов и интриг, утонченной роскоши и скуки.
Сведения о гаремах времен халифата очень малочисленны и скупы. Почти все доступные нам знания из этой области были получены только в XIX веке, когда европейцы стали частыми гостями в Турции. В эпоху Аббасидов это было закрытой темой. О гареме Харуна ар-Рашида известно только то, что вазир Йахья запирал его ночью на ключ. Кто-то утверждал, что в нем жили тысячи наложниц и певиц, а кто-то – что только двадцать четыре. Аль-Мутаввакиль якобы содержал четыре тысячи наложниц и с каждой из них делил постель. В гаремах, по рассказам современников, готовили так много и так вкусно, что гурманы приходили к его воротам, чтобы недорого купить какое-нибудь изысканное блюдо.
Намного больше известно о женах халифов, часто игравших важную роль в государстве. Уже первый аббасидский халиф Абу-ль-Аббас, был женат на весьма незаурядной женщине по имени Умм Салам. Прежде, чем выйти за Абу-ль-Аббаса, она была женой еще двух халифов, Абд-аль-Малика и Хишама, и, как пишет арабский историк, «оба погибли из-за нее». Аль-Масуди рассказывал, что еще в то время, когда Абу-ль-Аббас был еще никому не известным молодым человеком, Умм Салам случайно увидела его на улице. Наведя о нем справки, она сама послала к нему свою служанку с предложением стать ее мужем, а поскольку Абу-ль-Аббас был беден, дала ему денег, чтобы он мог заплатить выкуп ее брату.
Читайте в Приложении. Мусульманская Клеопатра
У аль-Мансура была не менее известная жена Умм Муса, от которой он имел двух сыновей, в том числе наследника аль-Махди. При заключении брака Умм Муса настояла, что у халифа не должно быть других жен и наложниц, кроме нее. Только после ее смерти он женился на Фатиме, от которой имел трех сыновей (дочери не считались), и приобрел двух наложниц, в том числе византийку по прозвищу Неугомонная бабочка.
Следующий халиф аль-Махди женился на Рите, дочери Абу-ль-Аббаса, приходившейся ему двоюродной сестрой. От Риты у него было два сына, но наследниками стали не они, а сыновья от его любимой рабыни Хайзуран, на которой он потом женился и которая возглавила его гарем. Третьей его женой стала еще одна двоюродная сестра, Умм Абдллах, а четвертой – Рокайе из рода праведного халифа Османа.
Судьба рабыни Хайзуран достойна того, чтобы стать сюжетом какого-нибудь исторического романа. Аль-Махди, тогда еще принц, сам купил ее на невольничьем рынке во время хаджа в Мекку. По легенде, она была продана в рабство собственными родителями, а необычное имя (Хайзуран – Тростинка) получила за стройность и хрупкость своей фигуры. Став халифом, аль-Махди немедленно освободил ее от рабства и сделал своей женой. Считается, что аль-Махди без ума любил Хайзуран, но это не мешало ему каждую ночь предаваться новым любовным приключениям и окружать себя прекрасными наложницами и певицами, которые регулярно поставлялись ко двору. Говорили даже, что у него был роман с ее сестрой Асмой. Несмотря на это, до самой смерти халиф сохранил с Хайзуран любовные и дружеские отношения. Она родила ему не только двух сыновей, ставших новыми халифами, но и дочь Бануку – красавицу и смуглянку, такую же стройную, как ее мать. Халиф обожал свою дочь и позволял ей много вольностей, например, ездить в своей свите в одежде мальчика.
Как и полагалось жене халифа, Хайзуран занималась благотворительностью и проявляла благочестие, в том числе купила дом, где родился пророк Мухаммед, и устроила в нем мечеть Рождества. При правлении своего младшего сына Харуна ар-Рашида она стала очень богатой: говорили, что ее доход составлял половину от доходов всего государства.
Харун ар-Рашид, сын аль-Махди, тоже женился на своей двоюродной сестре Зубейде, а потом еще на двух, Умм Мухаммед и Аббасе, и, наконец, на троюродной – Умм Абд Аллах. Из двух других его жен Гадир была рабыней его брата аль-Хади, а Азиза – племянницей Хайзуран. Но его любимицей всю жизнь оставалась Зубейда, имя которой означает «сливочный шарик»: такое прозвище дал ей аль-Махди за белизну кожи.
Без ума влюбленный в Зубейду, Харун подарил ей в Багдаде целый квартал, где было несколько дворцов, сады и огромный штат прислуги. Став женой халифа, она также проявила достойное своего положения благочестие: углубила священный источник Замзам в Мекке и построила для снабжения паломников акведук, прозванный «ручьем Зубейды». На Ближнем Востоке до сих пор существует «дорога Зубейды» – путь из Ирака в Мекку, который она проложила и благоустроила на свои средства.
О женах следующих халифов ничего неизвестно – возможно, они вообще перестали жениться и ограничивались наложницами. Во главе гаремов в это время становились матери халифов, а их обитательницы оставались безымянными. Исключением стал брак аль-Мамуна с Буран, дочерью Хасана ибн Сахла. Свадьба, которую устроил отец невесты, была так роскошна, что ее потом вспоминали несколько столетий. Рассказывали, что аль-Мамун и Буран провели первую брачную ночь в палатке, посреди которой горела гигантская благовонная свеча из амбры. Правда потом халиф попросил вынести свечу – его раздражали ее запах и дым. Вступить в связь с невестой в эту ночь ему не удалось – у нее оказались месячные. Халиф по этому поводу процитировал стихотворение про нетерпеливого жеребца, который собирался пустить кровь, но сам был остановлен кровью.
Бадана. Зубейда, мать аль-Мамуна, подарила невесте золотой поднос с тысячью жемчужин и драгоценную безрукавку, усыпанную рубинами, так называемую «бадану Омейядов». Это роскошный наряд переходил из поколения в поколение в Омейядской династии, а потом, как священная реликвия, достался Аббасидам.
Поскольку наложницы были рабынями, а ислам запрещал обращать в рабство мусульман, в гарем халифа попадали в основном иноземки. Персиянки ценились за свою знатность, берберки – за страстность и искусность в любви, византийки – за аристократизм и утонченность. Иногда в наложницы попадали дочери бедняков, добровольно продававших их в гарем, если у них были подходящие данные.
Все это приводило к тому, что дети халифов, включая и наследников престола, оказывались детьми рабынь. Матерью аль-Мансура была берберка из Северной Африки, матерью аль-Мамуна – персиянка из Средней Азии. Позже стали особенно популярны византийки, давшие халифату таких правителей, как аль-Васик, аль-Мунтасир, аль-Мухтади и аль-Мутадид. Были и славянки из Восточной Европы, например, мать аль-Мустаина по имени Мухарик. Все они разбавляли арабскую кровь Аббасидов, поэтому многие из них были арабами в лучшем случае наполовину.
От наложниц требовались красота, красивый голос, способности к пению, утонченность, образованность, остроумие, умение вести беседу и слагать стихи. Они должны были являть собой воплощение культуры и одновременно сексуальной привлекательности. Попасть в гарем халифа считалось удачей, лучшей карьерой для женщины, не имевшей возможности выразить себя никак иначе. Они участвовали в ночных пирушках халифов, развлекали его самого и его гостей. Самых талантливых из них окружали восторг и поклонение, в них без ума влюблялись молодые принцы. При этом их могли свободно продавать и покупать, часто за большие деньги. Наложница Басбас была куплена в гарем за 17 тысяч золотых монет. Харун ар-Рашид не смог купить рабыню Инан, поскольку ее хозяин запросил за нее немыслимую сумму – сто тысяч динаров. Однако после смерти ее владельца Инан была продана с аукциона на невольничьем рынке всего за 250 тысяч дирхемов (и не Харуну, а какому-то неизвестному поклоннику, увезшему ее в Хорасан: он заплатил за нее больше, чем сам халиф).
Наложницы в гареме иногда влюблялись друг в друга, хотя это было запрещено под страхом смерти. Халиф аль-Хади лично поймал двух рабынь, занимавшихся любовью «под одним одеялом», и отрубил им головы.
О дочерях халифов мало что известно. Их выдавали замуж за родственников из клана Аббасидов или за влиятельных Алидов, но чаще всего об их судьбе ничего не сообщается. Для истории и историков аббасидских принцесс словно не существовало. Кроме уже упомянутой Бануки, исключением можно назвать Улайю, дочь аль-Махди, прославившуюся как поэтесса. Она не могла появляться на публике и выступать со своими стихами и песнями, как мужчины, и только пела за занавеской, когда собирались близкие родственники. Говорили, что она носила на лбу особую повязку, чтобы скрыть некрасивую родинку, и пела только во время менструаций, потому что в такие дни женщинам запрещено молиться: молитвы Улайа заменяла пением.
Одна из самых знаменитых и влиятельных наложниц была рабыня халифа аль-Мутаввакиля по имени Кабиха, что переводится как «уродина». При Аббасидах у арабов появилась странная мода давать красивым девушкам неприятные имена, а Кабиха отличалась редкой красотой.
Нравы арабского гарема в то время напоминали французскую галантность эпохи рококо. Однажды аль-Мутаввакиль, рассердившись на Кабиху, бросил в нее подушкой, а потом попросил придворного поэта сочинить стихи, чтобы успокоить расплакавшуюся девушку. В другой раз она написала его имя черным мускусом на своей белоснежной щеке – сегодня это назвали бы «сигной», – чем привела правителя в восторг.
Любовь халифа к Кабихе сделала наследником престола ее сына аль-Мутазза. Праздник, устроенный в честь обрезания мальчика, едва не затмил своей роскошью свадьбу Буран. Летописцы потом долго вспоминали, как Кабиха приказала отчеканить миллион новых дирхемов с именем аль-Мутазза и раздавала монеты гостям и слугам.
Несмотря на свое богатство, Кабиха отказалась помочь деньгами сыну, когда тот не мог расплатиться с тюркской гвардией. В результате тот был убит. После свержения аль-Мутазза она бежала через подземный туннель, прокопанный под ее дворцом, и унесла с собой все свои сокровища. Позже, боясь, что ее все-таки разыщут, она сама явилась к предводителю тюрок аль-Васифу и предложила ему полмиллиона динаров, которые тот принял. Однако кто-то из слуг выдал местонахождения остальных ее сокровищ – подвал, скрытый за потайной дверцей маленького дома. Посланные туда люди нашли миллион динаров и три корзины с изумрудами, жемчугом и рубинами, стоившими не меньше двух миллионов золотых. Все это отдали аль-Васифу, который воскликнул: «Да проклянет ее Аллах! У нее были такие сокровища, а она отказала своему сыну в деньгах, которые могли спасти ему жизнь». Кабиха умерла при халифе аль-Мухтади, сосланная в Мекку.
Другой известной наложницей была Шагаб, что значит Неприятность. Ее сына, тринадцатилетнего аль-Муктадира, по малолетству жившего еще в гареме, сделал халифом предводитель тюрок евнух Мунис. Шагаб в это время стала главой гарема и приобрела богатство и авторитет, связанный с ее влиянием на сына. Ей принадлежало множество земель, торговых лавок и складов с зерном. Женская часть дворцового комплекса в Багдаде при ней превратилась в отдельное государство со своим «диваном», секретарями и управляющими поместьями.
Аль-Муктадир, уже вступив на трон, продолжал много времени проводить в гареме, куда не было доступа мужчинам, поэтому даже вазирам приходилось общаться с ним через женщин. Большое влияние имела не только сама Шагаб, но и подчиненные ей управительницы гарема – Фатима, Умм Муса, Сумаль, Зейдан. Умм Муса низложила своей властью вазира Али ибн Ису за то, что однажды он по недоразумению отказал ей в приеме. Позже она сама пала в опалу – ее заподозрили, что она собиралась посадить на трон своего племянника, – и оказалась вместе с братом в руках Сумаль, которая специализировалась по пыткам и наказаниям рабов. Сумаль сумела выбить из нее сведения о всех ее богатствах, насчитывавших, как говорили, миллион динаров.
Зейдан, заведовавшая в гареме тюрьмой, наоборот, славилась своей мягкостью и добротой. Те, кто попадал к ней в заключение, получали хорошее содержание и врачебную помощь. Среди ее узников были низвергнутые вазиры Али ибн Иса и ибн аль-Фурат.
На гарем в это время тратились огромные средства: при общем доходе государства два с половиной миллиона динаров больше семисот тысяч уходило на содержание халифских женщин и их прислуги. Шагаб распоряжалась этими средствами единолично, и аль-Муктадир во время восстания карматов вынужден был просить денег у матери, потому что ему было нечем платить армии. Выданные ею полмиллиона динаров спасли Багдад и халифат.
После убийства аль-Муктадира новый халиф аль-Кахир лично пытал Шагаб, подвесив ее за ногу и требуя отдать спрятанные деньги. Но денег уже не было, остались только дорогие платья, шитые золотом ткани и благовония, за которые удалось выручить около двухсот тысяч динаров. После этого Шагаб посадили под замок в одной из комнат дворца, где она умерла через девять месяцев.
После этого багдадский гарем, просуществовавший во всем великолепии в течение двухсот лет, больше не достигал прежней пышности и красоты. Однако он стал легендой и образцом, которому старались следовать все правители исламского мира.