Последовавший за избранием Ламина Зеруаля президентом период (1996–1997 гг.) охарактеризовался новым направлением политических маневров. Отныне власть президента носила легитимный характер, и он смог приступить к задуманным им политическим реформам – созданию полноценного выборного парламента и проведению выборов в местные органы власти. Этим преобразованиям предшествовали широкие консультации Зеруаля и его администрации с партиями и общественными движениями оппозиции. Наибольшее внимание власти уделяли исламским партиям умеренного толка («Хамас» и «ан-Нахде»). Тем самым они желали создать альтернативу ИФС, который, по мнению многих экспертов, в 1995–1996 гг. уже не представлял собой реальной политической силы. Поэтому Зеруаль, памятуя о неудачных контактах с вождями из «старой когорты» ИФС в прошлые годы, отказался от идеи его возвращения к легальной политической жизни[286].

Новые исламистские партии, не отягощенные участием в трагических событиях начала 1990-х годов, со своей стороны, всемерно стремились к сотрудничеству с президентом. Уже в январе 1996 г. два представителя «Хамас» вошли в состав правительства Ахмеда Уяхьи, утвержденного Зеруалем. Хотя их посты были второстепенными (министра малых и средних предприятий и государственного секретаря по рыболовству), это событие подогрело политические амбиции Махфуза Нахнаха. Верно осознав желание части военной элиты ассимилировать его движение, он всячески представлял себя обществу и власти в качестве единственного действенного посредника в общении с радикалами, способного разоружить их политически и привести к сближению с государством. Арабские наблюдатели заинтересовались усилением влияния «Хамас», предполагая даже, как писал информированный каирский еженедельник «Al Ahram Weekly», что Зеруаль и Нахнах негласно разделят между собой властные полномочия[287]. О росте международного престижа «Хамас» свидетельствовал и визит Нахнаха в США в августе 1996 г., где с ним вели переговоры заместитель госсекретаря Р. Пеллетро и советник президента Р. Шифтер.

Руководство «Хамас» заняло конструктивную по отношению к властям позицию и в ходе дискуссий о внесении изменений в конституцию 1989 г., действие которой было приостановлено в 1992 г. Эти изменения, предложенные Ламином Зеруалем и в целом одобренные 2-й Конференцией национального согласия (14–15 сентября 1996 г.), сводились к следующему: 1) запрещение использования основных компонентов национальной идентичности (ислам, арабизм и берберизм) в политических целях; 2) замена в разделах, касающихся организации выборов, мажоритарного представительства (оказавшегося в 1991 г. трамплином для триумфа ИФС) пропорциональным (снижающим опасность полного преобладания одной или двух партий в парламенте); 3) создание двухпалатного парламента, в котором верхняя палата – Совет нации (Маджлис аль-умма) на 1/3 назначалась бы президентом, а на 2/3 избиралась бы из членов народных собраний вилай и коммун. Эти перемены несколько украшали внешне демократический фасад авторитарного правления военных, но по сути, вели к дальнейшему укреплению президентской власти и усилению государственного вмешательства в партийную жизнь. По указанию Зеруаля они были вынесены на всенародный референдум, назначенный президентом на 28 ноября 1996 г.[288]

Правда, лояльность «Хамас» к «новой-старой власти» не встретила понимания других партий Алжира, встретивших реорганизацию Основного закона крайне негативно. Так, ИФС охарактеризовал предложения Зеруаля как «легализацию военной диктатуры», а ФСС – как стремление «втиснуть национальный диалог в рамки авторитарного перехода»[289]. В выпущенном оппозиционными политиками 9 ноября 1996 г. «Воззвании к миру» отмечалось, что «референдум проводится с целью сосредоточить власть в руках президента и администрации, изъятия конституционной власти народа, нейтрализации законодательной и подчинения судебной власти»[290]. Да и сами умеренные исламисты («Хамас» и «ан-Нахда») в преддверии референдума не решились дать оценку изменениям в конституции и предоставили своим сторонникам сделать свой выбор самостоятельно. Эта гибкость политического поведения объяснялась, главным образом, участием «Хамас» в составе правительства. Других же оппозиционеров пугал выбор, навязанный им на референдуме президентской администрацией: включение в национальный диалог (с несомненной сдачей самостоятельных позиций) или открытый отказ от компромисса с властями (с переходом в сферу внесистемной оппозиции и неизбежной перспективой репрессий).

Общенациональный референдум по внесению поправок в конституцию состоялся 28 ноября 1996 г. На нем около 11 млн чел., т. е. 84,6 % принявших участие в голосовании (таковых было 79,8 % от имеющих право голоса), одобрили предложенные изменения. Для властей Алжира референдум был немаловажным «пробным камнем». Он должен был продемонстрировать мировому сообществу, а также алжирской оппозиции единение между военной верхушкой и населением. Также на референдум возлагалась другая пропагандистская задача – доказать доверие алжирцев лично Ламину Зеруалю в его желании реорганизовать политическую систему. Наконец, обновленная версия конституции преподносилась официальными кругами АНДР как юридическая база для преодоления острейшего кризиса, переживаемого страной на протяжении всех 1990-х годов. Однако едва ли следует воспринимать итоги референдума как подлинную реакцию фрагментированного и болезненно реагировавшего на инициативы властей общества[291]. Ведь для того, чтобы заручиться поддержкой населения, военные лидеры задействовали весь имевшийся в их распоряжении «административный ресурс» – в частности, создали наиболее выгодные условия для представителей власти в пропагандистской кампании, закрыли доступ к телевидению, радио и прессе для критиков проекта новой Конституции, часто запрещали митинги оппозиционных партий. Наконец, во время голосования местные власти строго следили за тем, чтобы не допустить на избирательные участки сторонних наблюдателей. Но даже в столь очевидной атмосфере неравенства политических сил и подтасовок берберские вилайи Беджайя и Тизи-Узу отвергли конституционный проект Зеруаля[292].

Тем не менее результаты референдума надежно обусловили в конце 1990-х годов такое течение политического процесса в Алжире, которое было выгодно руководству страны. При сохранении широкого (по сути, почти неограниченного) круга полномочий президента и правительства новая Конституция предполагала заметное ограничение поля деятельности для партийных структур и народного представительства в целом. Контуры этого поля просматривались как в избирательном кодексе, так и в законе о политических партиях, принятых в развитие Конституции в январе – феврале 1997 г.

Избирательный закон заменил мажоритарную систему подсчета голосов на пропорциональную, согласно которой для завоевания депутатского мандата в каждом из 56 избирательных округов (48 в Алжире и 8 за рубежом) устанавливалась единая квота голосов; при этом число депутатов от округа определялось заранее, исходя из численности избирателей. На эту цифру делилось число голосов, полученных партией, что исключало победу мелких и средних партий по ряду округов. В то же время законом был установлен 5-процентный барьер прохождения в парламент, не допускавший к распределению мандатов партии, набравшие сравнительно малое количество голосов. Все эти меры были призваны заставить малые партии объединяться или примкнуть к крупным партиям с большим электоратом. Также действие закона было, по сути, направлено против региональных (особенно берберских) партий, сторонники которых были сосредоточены в отдельных регионах и не располагали равным представительством в большинстве вилай.

Сходные задачи решал и новый закон о партиях. На основании ряда статей конституции он запрещал создание или существование партий на религиозной, языковой, половой, корпоративной или региональной основе. Тем самым вне закона ставились любые политические объединения исламистов, берберских националистов, феминистские, студенческие и прочие политические группировки (впрочем, неполитические структуры такого рода могли действовать, но под постоянной угрозой обвинения их в политической деятельности и роспуска). Кроме того, согласно ст. 42 Конституции, немедленно прекращалась деятельность партии, прибегнувшей или призвавшей к какой-либо форме насилия. Наконец, закон создал немалые трудности для мелких и региональных партий, требуя от всех политических объединений в течение года созвать свои учредительные съезды и перерегистрироваться в министерстве внутренних дел. Большинство партий вынуждены были также обновить свои уставы и изменить названия, с тем чтобы повсеместно исключить ссылки на ислам, национальные и корпоративные особенности.

Например, Движение исламского общества (Харакат аль-муджтама‘аль-ислами, «Хамас») вынуждено было весной 1997 г. перерегистрироваться под названием «Движение общества за мир» (ДОМ, Харакат аль-муджтама‘ли-с-сильм). Те же, кто не успевал сделать это, формально распускались по решению суда. Реорганизация политических партий в стране оживилась в феврале 1997 г., когда ряд проправительственных политических структур слились в будущую «партию власти» (в тандеме с ФНО) – Национальное демократическое объединение (НДО), – призванную завоевать парламентское большинство и обеспечить лояльность Национального народного собрания президенту и его администрации[293].

Избрание Ламина Зеруаля президентом, принятие обновленной конституции и подготовка к выборам в парламент совпали в Алжире с новой вспышкой исламистского террора. К этому времени силовые и организационные резервы исламских радикалов были заметно истощены и силовой захват власти исламскими группировками стал явно нереален. К середине 1997 г. выяснилось, что у экстремистов недоставало как сил, так и финансовых средств для полномасштабной террористической войны. Бруно Этьенн в сентябре 1997 г. оценивал мощь исламистского сопротивления следующим образом: не более 300 групп по 7-14 боевиков и примерно 15 отрядов численностью от 18 до 80 человек[294]. Поэтому прямые столкновения с правительственными силами для боевиков ВИГ и ИАС были совершенно бесперспективны – они вели только к критичным для столь мелких формирований потерям. Пожалуй, наиболее крупномасштабными разовыми акциями армии против скоплений исламистов стали операции в сентябре 1994 г. около Блиды и в марте 1995 г. на востоке страны. В ходе каждой из них применялись боевые вертолеты и погибло несколько сот боевиков[295].

В то же время в конце 1990-х годов усилилась разобщенность и пестрота состава различных формирований религиозных экстремистов, что облегчило военному режиму борьбу с ними. Соперничество за власть между региональными «эмирами» ВИГ, ИАС, Исламского фронта вооруженного джихада (ИФВД) и других более мелких группировок в 1995–1997 гг. все чаще приводило их к выяснению отношений. Свою роль в стравливании между собой исламистских вожаков сыграли искусные комбинации алжирских спецслужб, располагавших «пятой колонной» в исламистской среде. Так, боевики ВИГ в январе 1996 г. нанесли «удар по штабам» ИАС и за несколько дней истребили 40 руководителей региональных отрядов этой организации[296]. Это вынудило представителя Исполнительной инстанции ИФС за рубежом Камаль ад-Дина Кербана заявить, что «ВИГ действует по приказам спецслужб. чтобы опорочить понятие джихада»[297]. Подобные междоусобицы или обострения борьбы за власть случались и внутри самой ВИГ.

Не стоит забывать и о том, что фрагментация исламистского подполья была вызвана идейно-политическим кризисом ИАС, ВИГ и их сторонников. Длительная мобилизация множества муджахидов на партизанскую борьбу в конце концов оказалась невозможна при сохранении правящего режима. Выигрывал в этой схватке не сильнейший, а тот, кто дольше выдерживал натиск противника. При всем буйстве террора 1992–1994 гг. государственные институты АНДР все же не распались. Более того, в эти годы началось постепенное воссоздание на новых началах вертикали власти, и с 1995 г. даже начали проводиться выборы. При этом, как бы ни фальсифицировались военными их итоги, большинство алжирского общества действительно отвергло исламистскую идею построения халифата. Оказавшись не в состоянии достичь своих целей, вооруженное исламистское движение лишилось и облика «борцов за Алжир». Поскольку уровень дисциплины и боеспособности их отрядов осложнял, а то и исключал военное планирование, они либо бросали оружие, либо переходили от масштабных действий против армии и спецслужб к импульсивным и разрозненным актам устрашения населения[298]. Задачи при этом по необходимости ставились намного более ограниченные: наводя страх на алжирцев, сузить базу поддержки режима и по возможности сорвать нормализацию всех сторон жизни Алжира[299].