Следует отметить, что колонизованные коренные жители Алжира несколько отличались от колонизованного населения Туниса или Марокко. Прежде всего тем, что французская военная экспедиция 1830 г. и дальнейшие завоевательные походы на территории Алжира привели к «вымыванию» местного населения из городов, особенно приморских. Оно уходило в деревню, частично эмигрировало в соседние или другие арабские страны. Тем временем алжирские города, даже старинные, заселялись европейцами. Так, в год столетия «Французского Алжира» население его столицы на три четверти состояло из европейцев. Начавшаяся как раз около 1930 г. массовая миграция из деревни в город постепенно изменила это соотношение в пользу алжирцев. Но в Оране, втором крупном городе страны, европейцы преобладали над алжирцами вплоть до 1962 г. Данное обстоятельство привело к тому, что офранцуженная алжирская интеллигенция со светским образованием была рассредоточена по мелким провинциальным городам. Да и образование такого типа на уровне высшего здесь получали немногие. Врачей и инженеров – алжирцев было ничтожно мало, больше – учителей и фармацевтов, а крупная и средняя буржуазия в Алжире состояла почти из одних европейцев, в их собственности находилось и 40 % обрабатываемых земель, причем лучших, которые давали 60 % товарной продукции. Более того, батрак был обычно алжирцем, чернорабочий – тоже алжирцем, квалифицированный заводской рабочий – французом[221].
Среди алжирцев, конечно, водились денежные тузы, но нечего их и сравнивать с египетскими помещиками и воротилами финансового бизнеса, чья деятельность привела в 1920-1930-х гг. к образованию ряда акционерных обществ монополистического типа, подобных знаменитому банку «Миср», который представлял собой финансово-промышленную империю, имевшую интересы в самых разных отраслях бизнеса (от производства и сбыта хлопка до кинопроизводства и кинопроката) и свои заграничные филиалы. Одновременно не шли они, эти алжирские «тузы», в сравнение даже с более скромной, чем египетская, и в основном – компрадорской буржуазией Марокко эпохи протектората. Те восемь тысяч предпринимателей-алжирцев, которые действовали в промышленности и торговле, использовали лишь 6–7% наемной рабочей силы, учтенной в Алжире в 1954 г. вне сельского хозяйства. Их предприятия обеспечивали максимум 1/10 выпуска промышленной продукции, включая кустарные изделия (традиционные ремесла в Алжире, в отличие от Туниса и Марокко, почти исчезли вместе с соответствующим социальным слоем).
Крупных алжирских землевладельцев насчитывалось 25–30 тыс. Эти сельские богатеи, которые по большей части вышли из традиционной племенной знати или из числа каидов и других чиновников низшего звена, обслуживавших колониальную администрацию, редко прибегали к капиталистическим способам ведения хозяйства (оно получило распространение лишь на 10 % площади земельных угодий, принадлежавших алжирцам), предпочитая полуфеодальные способы эксплуатации крестьянства. Но если эти относительно крупные землевладельцы, которых алжирские революционеры объявят феодалами и своими классовыми врагами, не стали «кулаками», то они не состоялись и как «помещики» в полном смысле этого слова[222].
В целом история Алжира сложилась таким образом, что его колонизация вела к люмпенизации основной массы коренного населения без образования пролетариата и что разрушение традиционной системы социальных отношений происходило здесь почти без формирования хотя бы зачаточной национальной буржуазии, а уничтожение старой городской культуры – почти без образования средних городских слоев современного типа и при слабом развитии европеизированной интеллектуальной элиты.
Как мы уже отметили, такая элита возникла главным образом в Кабилии, среди берберов. Бен Белла же, находившийся под обаянием президента Насера, которому он во многом был обязан своей политической карьерой, продолжал разыгрывать «арабскую карту». Его трехкратное восклицание «Мы арабы! Мы арабы! Мы арабы!», которое прозвучало (в присутствии Насера) на торжествах по поводу эвакуации французской военной базы из Бизерты, состоявшихся в этом тунисском городе 13 декабря 1963 г., отнюдь не вызвало энтузиазма берберского населения Алжира и той части его интеллигенции, представители которой чувствовали себя алжирцами, но не арабами, и мыслили не по-арабски.
Словом, интеллектуальная элита молодой АНДР сразу разделилась на три основные части: 1) сторонников прогресса в духе «социалистической перспективы», которые черпали вдохновение отчасти в якобинских традициях Франции, отчасти в идеях Фанона и кубинском опыте, 2) консерваторов, или «арабистов» (в данном случае – поборников опоры на арабо-мусульманский пласт алжирского прошлого) и 3) «франкофонов», каковыми в основном были этнические берберы, среди которых находились и сторонники «социалистической перспективы», и ее противники.
Берберов любых взглядов в равной мере не устраивала позиция руководства страны по вопросу о культурной ориентации, ибо в официальной фразеологии АНДР идея алжирской нации (как антитезы уже ушедшего в прошлое «Французского Алжира») отодвигалась на задний план и подменялась идеей национального единства. Глубинная причина этого раскола крылась в том, что после завершения освободительной борьбы, которая так или иначе объединяла разнородное алжирское общество, наступил кризис идентичности, который имел и социальный, и культурный аспекты. Тем не менее, мартовские декреты 1963 г., действительно, создавали оптимистический, революционный настрой населения, что помогло загнать вглубь те проблемы, которые были связаны с берберским диссидентством.
К середине 1960-х годов революционный романтизм Бен Беллы все чаще давал сбои. Непоследовательность действий президента, беспорядочность его методов управления, его иллюзии о том, что Алжиром можно будет управлять при помощи многолюдных митингов в поддержку решений ФНО, постепенно привели к личным разногласиям между Бен Беллой и военно-бюрократическими кругами. Особенно остро конфликт президента с командованием Национальной народной армии проявился в мае 1965 г., когда Бен Белла попытался сместить министра иностранных дел Абд аль-Азиза Бутефлику (подробнее о нем см. ниже), близкого к Хуари Бумедьену. Нарастание напряженности в алжирской политической элите разрядилось в ночь на 19 июня 1965 г., когда Ахмед Бен Белла был свергнут военными и заключен под стражу. После этого на 15 лет первый президент Алжира был попросту вычеркнут из политической истории страны.
Вместе с тем большинство населения АНДР было уже в конце 1960-х годов, как писал алжирский публицист Салах Наир, «исключено из власти» под предлогом, которым пользовались еще колонизаторы: алжирский народ недостаточно созрел для демократии[223].
Неудивительно, что еще при Бумедьене и в первые годы правления Шадли Бенджедида религиозные движения выдвинулись в народном сознании в качестве альтернативной возможности гармоничного развития общества и справедливого управления его делами[224].
Действенным институтом надзора властей за служителями «официального ислама» стал созданный в 1966 г. Высший исламский совет, куда вошли видные религиозные деятели и назначенцы правительства; главной его функцией была подготовка фетв, которые в Алжире «являлись в такой же степени политическими документами, как и религиозными»[225].
В 1980-х годах Высший исламский совет возглавлял бывший активист Ассоциации улемов-реформаторов – шейх Ахмед Хамани, являвшийся кандидатом в члены ЦК ФНО. Паломничество Шадли Бенджедида в Мекку (1979 и 1981 гг.) широко освещалось алжирскими СМИ.
Новый комплекс взаимоотношений между властью, исламом и обществом сложился в 1980-х годах, когда на мировых рынках произошло обвальное падение цен на сырую нефть и природный газ[226].
Это обстоятельство обнажило многоаспектные и глубоко укорененные изъяны существовавших в стране хозяйственных структур, системы управления и идейной оснастки однопартийного режима. По данным ООН, валовый внутренний продукт Алжира увеличился в 1986 г. всего на 0,6 %, а в 1988 г. даже сократился на 1,8 % по сравнению с предыдущим годом (тогда как во второй половине 1970-х годов его рост в среднегодовом исчислении составлял 7,4 %)[227]. Государство не могло найти применение для все большего числа свободных от труда рук. Особенно быстро безработица росла в молодежной среде: к 1988 г. до 22 % трудоспособного населения Алжира было без работы, причем на 4/5 это была молодежь[228].
Финансовые трудности, снижение государственных доходов и рост диспропорций в народном хозяйстве создали благоприятные условия для отрыва высшего эшелона военного и партийно-правительственного аппарата от жизни населения. Все более очевидная тяга алжирской элиты к обогащению, кумовство, фаворитизм, криминализация властных структур сопровождались нарастанием хаотической ситуации в экономике и падением уровня жизни рядовых алжирцев. Продолжая тенденцию начала 1980-х годов, темпы прироста реального ВВП в Алжире постоянно снижались и далее: в 1985-90 гг. на 3 %, в 1990 г. – на 4 %, в 1991 г. – на 3,2 %, в 1992 г. – на 1,7 %[229]. При этом власти вольно или невольно демонстрировали алжирцам свою несостоятельность в деле регулирования общественных отношений. В силу этого в 1987–1988 гг. социальная дифференциация и глухое недовольство низов приобрели опасный для политической устойчивости режима характер.
В эти годы в алжирском обществе накапливалось осознание ситуации как вызова традиционным ценностям алжирцев – обостренному чувству справедливости, общинному единению в противовес далекой центральной власти, стремлению отстаивать свои взгляды даже ценой вооруженного насилия. Одновременно обострялись внутренние напряжения: в 1980-х годах четко обозначилось противостояние исламского радикализма и берберского этнокультурного движения.
Как писал об этом Р.Г. Ланда, «давний стереотип противоборства “араба-мусульманина” и “бербера-материалиста”, усердно распространяемый панарабистами[230] и арабскими националистами Алжира, снова вышел на авансцену»[231].
Нараставшая реакция традиционного (и в значительной части неимущего) общества на процесс либерализации страны была удачно канализирована исламистскими организациями. Они существовали в полуподпольном режиме с 1960-70-х годов, преимущественно на западе Алжира, противопоставляя ценности ранней мусульманской общины (простоту, братство, сходство материальных возможностей) «безбожному материализму» власти, европейским новшествам в быту и нравах, социальной свободе женщины. Между тем государство, стремясь взять исламистское движение под свой контроль, проводило непоследовательную политику: хотя в 1970-80-х годах осуществлялись массовые аресты исламистов и их деятельность осуждалась в печати, одновременно расширялась сеть религиозных учреждений: число так называемых Исламских институтов (медресе с осовремененной программой обучения) выросло за в 1965–1976 гг. с 16 до 21, число студентов в них – с 3453 до 40800 чел., а количество мечетей выросло с 800 в 1962 г. до 5000 в 1982 г.[232].
Обычные школы, куда в 1962–1982 гг. систематически приглашали учителей-египтян для преподавания арбского литературного языка, также оказались под влиянием исламистов, ибо многие из этих учителей принадлежали к «Братьям-мусульманам», которые преследовались у себя на родине, особенно во времена правления Насера.
Примечательно, что Национальная хартия АНДР, текст которой был модифицирован в 1986 г. (после вынесения на референдум), упор делала на ислам и национализм, а не на социалистические формулировки и термины. Социалистический выбор Алжира представлялся главным образом как естественный результат развития арабо-мусульманской цивилизации.
Исламистская риторика получила новое измерение в условиях экономического упадка, всеобщего недовольства и потери правящими кругами последних остатков авторитета. Можно лишь согласиться с точкой зрения Никки Кедди, которая по горячим следам событий стремилась объяснить бурный подъем исламских движений в первую очередь «политической реакцией общества на существовавшую модель развития»[233]. Поэтому религиозное движение в конце 1980-х годов оказалось в двойственной роли: с одной стороны, политизирующийся ислам стал средством выражения царящих в обществе настроений средних и низших групп и слоев – конфликтности, протеста, неудовлетворенности. С другой стороны, исламистские организации выступили в роли средства народного давления на органы власти, а затем и горючего материала для открытой конфронтации с режимом.
Переломной точкой социально-экономического и политического кризиса в Алжире стали трагические события 4–5 октября 1988 г., когда выступления молодежи и городских низов, носившие протестный характер, были жестко подавлены армией и силами безопасности. Октябрьский социальный взрыв заставил правящую элиту обратиться к политике экономической открытости и ограниченной политической либерализации. На состоявшемся 27–28 ноября 1988 г. VI съезде ФНО была в целом допущена идея многопартийности и намечены основные направления демократических преобразований в стране, а через три месяца (в феврале 1989 г.) принятая на всенародном референдуме конституция в ст. 40 узаконила политический плюрализм. Новые для алжирцев элементы политической культуры, сопровождавшие демократические преобразования, гальванизировали сознание алжирского общества. В результате всего за полгода в Алжире произошел массовый взрыв деятельности гражданских ассоциаций во всех сферах жизни. Так, в 1991 г. эксперты насчитывали в Алжире уже 7350 ассоциаций самой различной природы и целей[234].
«Политическую весну» 1989 г. и последовавший за ней плюралистический ажиотаж 1990–1991 гг. едва ли стоит воспринимать как проявление альтруизма и просвещенности лидеров ФНО. В либеральных принципах алжирской конституции 1989 г. прослеживается дилемма правящих кругов, разрывавшихся между двумя целями: они в условиях глубокого финансового кризиса чувствовали необходимость минимально удовлетворить идейные запросы общества и снять политическое напряжение. В то же время, как справедливо отметил Ж.-К. Ватэн, они желали перестроить политический процесс так, чтобы разделить власть с соперниками, но не потерять при этом рычагов управления и не погрузить страну в состояние полной анархии[235].
Тем не менее инициированный Бенджедидом и его окружением переход к политическому плюрализму быстро вышел из-под контроля ФНО. Смена политического строя в 1989–1990 гг. способствовала быстрому вызреванию разнообразных исламистских сил и движений. Их отчетливое стремление легализоваться, конституироваться и занять свое место на политической сцене всего за один год переросло в открытую конфронтацию с режимом и его военно-полицейским аппаратом. Кульминацией этого соперничества, коренным образом изменившего взаимоотношения между властью, обществом и религией, стали политические потрясения 1991–1992 гг. и начало гражданской войны.
Буревестником этой войны стала победа исламистов на муниципальных выборах 12 июня 1990 г., они победили и в первом туре парламентских выборов, состоявшихся 25 декабря 1991 г. Предвкушая успех и во втором туре, исламисты рассчитывали занять 2/3 мест на парламентской скамье и таким образом легально осуществить свою программу. Дальнейшее развивалось по «турецкому сценарию». Против исламистов выступила армия. Слишком мягкотелому Шадли Бенджедиду уже не было места на алжирской политической авансцене.