После отъезда Али я отправилась в родительский дом. На четвёртый день отсутствия мужа, проснувшись утром, я ощутила какое-то странное, необъяснимое чувство и была такой вялой и неизвестно почему расстроенной, что не было ни сил, ни желания чем-то себя занять. Вдруг я услышала стук в ворота и, накинув чадру, босиком побежала во двор.

– Господи, – молилась я, пока бежала к воротам. – Молю тебя хранить Али. Хоть бы за дверью стоял человек не с плохой новостью. Прошу тебя, Господи…

Открыв ворота, я от ошеломления не смогла произнести ни слова и стояла как вкопанная. Это был Али, весёлый и невредимый, без единой царапины. Наконец, сообразив, что мне надо отойти в сторону, я пригласила его внутрь и помогла с сумкой.

– Военная операция закончилась.

– Слава Богу…

– Кто дома?

– Все.

Позднее, выпив чая, который заварила нам мама, Али рассказал:

– Из зоны боевых действий мы поехали в Тегеран для встречи с имамом Хомейни, но она так и не состоялась, поэтому теперь мы возвращаемся на фронт. Я решил на обратном пути выкроить время и увидеться с вами.

– Лучше бы ты не говорил, что завтра уезжаешь, – сказала я. – Теперь я расстроилась.

Накрыв стол для ужина, мама отвела меня в сторону и сказала:

– Если хотите, можете остаться у нас дома. Мы будем только рады, но мне кажется, что вам лучше поехать к себе на квартиру и дать Али отдохнуть в уединённой обстановке. Если у него есть грязная одежда, принеси, я постираю.

На следующий день после приезда, рано утром второго сентября, Али снова оставил меня и уехал. Проводив его, я взяла свою сумку, которую вчера даже не успела разобрать, приехав из родительского дома, и снова отправилась к месту моего душевного спасения. Глаза были наполнены слезами, сердце разрывалось, а ноги быстро шли в направлении отчего дома.

* * *

В пятницу 12 сентября объявили о том, что новые хамаданские военные формирования отправляются на фронт. Все жители соседних улиц вышли проводить солдат, выглядывающих из окон автобусов.

Ближе к полудню мы с мамой отправились в соборную мечеть, где совершили всеобщую пятничную молитву, и поехали домой. Дорога и, возможно, эмоциональная насыщенность дня изнурили меня, и я сразу легла спать, испытывая головную боль. Утром, несмотря на лившийся в окно яркий солнечный свет, я долго не могла проснуться, так как голова не прошла.

Мама была в швейном цеху, а папа, как обычно, с утра отправился на работу. Вдруг я услышала звонок, от которого меня охватила дрожь. Я тут же соскочила с постели и побежала к воротам, боясь подумать о том, кто это может быть.

– Фереште, дорогая, – услышала я голос Мансуре-ханум. – Это я.

Я отворила ворота и увидела Мансуре-ханум, как всегда, очень опрятно и элегантно одетую. Заметив испуг на моём лице, она сказала:

– Не пугайся. Ничего не случилось. Мы хотим сейчас поехать в Тегеран, чтобы навестить Марьям, и решили взять тебя с собой. У тебя ведь не получилось поехать на её свадьбу.

Я с облегчением вздохнула.

– Спасибо, но я сейчас совсем не готова к выходу. Было бы хорошо, если бы я заранее знала об этой поездке.

В этот момент, выйдя из машины, к нам направился Хаджи Садег. Поздоровавшись, он сказал:

– Захра-ханум… По правде говоря, Али ранен.

От этой страшной новости у меня закружилась голова, ноги стали ватными, и я схватилась за стену, чтобы не упасть.

– Прошу тебя, – сказала Мансуре-ханум. – Не переживай. Всё обошлось, и Али вне опасности. Мы хотели поехать одни, но, подумали, что, узнав об этом завтра, ты можешь обидеться на нас, и решили предложить тебе поехать с нами.

Казалось, я ничего не слышала, кроме учащённого биения своего сердца.

– Фереште… Дорогая, клянусь, ничего страшного не случилось. Я же не стану тебя обманывать.

Решив не будить спящих наверху сестёр, я взяла свою сумку, которая всегда наготове стояла в углу прихожей, и вышла из дома, сказав Мансуре-ханум:

– Поедем предупредим сначала маму.

Швейный цех находился на втором этаже жилого здания на улице Баба Тахер, располагавшейся у нас по пути, и включал в себя несколько рабочих помещений. Мама работала там начальником цеха и постоянно перемещалась по этим помещениям, внимательно наблюдая за работой. Женщины, одетые в чадры, были заняты шитьём, а мама оказалась в помещении, где стояли швейные машинки.

Зайдя в цех и услышав знакомые звуки режущих станков и швейных машин, я погрузилась в детство. Какую же красивую одежду мама шила для нас, когда мы были маленькими, как ловко она справлялась с этими ручными швейными машинками чёрного цвета…

– Здравствуй, мама.

– Фереште? Что ты здесь делаешь? Что-то случилось?

– Нет, ничего серьёзного. Али ранен и находится сейчас в Тегеране. Хаджи Садег нас с Мансуре-ханум отвезёт к нему.

Цвет лица матери изменился. Она побледнела, но изо всех сил старалась скрывать от меня своё волнение.

– Не переживай, – взяв меня за руку, сказала она. – Даст Бог, всё обошлось. Если хочешь, я тоже могу поехать с вами.

– В машине уже нет мест. С нами поедет ещё Мунире-ханум и друг Али.

– Пойдём, я поздороваюсь со всеми.

Подойдя к машине, мама поздоровалась со всеми присутствующими и, пожелав скорейшего выздоровления Али, проводила нас в путь, нашёптывая молитву. Я села сзади вместе с Мунире-ханум и Мансуре-ханум, и мы тронулись в путь.

Проехав мимо имамзаде Абдаллы, Хаджи Садег сказал:

– Мы сейчас поедем в офис КСИР, где нас будет ждать Фарзан.

– Этот Хосейн Фарзан теперь в долгу перед Али, – шепнула мне Мансуре-ханум. – Сейчас он сам тебе обо всём расскажет в деталях. Они тесно дружат уже очень давно, и недавно, узнав о его гибели, Али сразу же поехал в морг. Там во время опознания он обратил внимание, что пакет, в который завернули труп, был немного влажным. Проверив его дыхание, Али понял, что Хосейн жив, и, взяв на руки, отвёз в клинику, где его привели в сознание. Вот так Али спас друга.

У офиса нас действительно ожидал Хосейн, он сел в машину и, узнав о том, что я – жена Али, принялся расхваливать его и рассказывать разные истории с фронта.

– Несмотря на то, что Али – генерал и не обязан заниматься многими делами, перед каждой военной операцией он лично первым идёт на разведку, подбираясь совсем близко к врагам. Он был первым, кто велел не использовать беспроводные устройства передачи информации, так как они прослушиваются, и предложил заменить их на безопасные, проводные. Али – самый милосердный и скромный человек, которого я знаю…

Так, слушая многочисленные рассказы Хосейна об Али, мы добрались до больницы Сасан. Это было крупное медицинское учреждение высшего уровня, с просторными лифтами, похожими на гостиничные, и сверкающим повсюду кафелем.

Несмотря на старания Мансуре-ханум, я не могла перестать волноваться. Мне было страшно увидеть Али… Страшно было подумать о том, что он тяжело ранен.

В конце концов, дойдя до нужной нам палаты, где стояли две кровати, мы увидели незнакомую женщину, над кем-то склонившуюся. Хаджи Садег и Хосейн шагнули вперёд, чтобы поздороваться с тем, кто лежал на кровати, за ними подошла Мансуре-ханум. Она спросила:

– Как ты, дорогой? Как ты себя чувствуешь? «Неужели это и вправду он?» – спросила я себя. Перед нами лежал исхудавший, бледный и обритый наголо молодой мужчина с бородой и усами. Мунире-ханум также подошла поздороваться с этим человеком, назвав его Али. Наступила моя очередь… А я стояла в неподвижности и безмолвии, не в состоянии пошевелиться от увиденного, и, хотя мне как эмоциональному человеку трудно сдерживаться, я изо всех сил старалась держать себя в руках и быть сильной. Мне тогда было 18 лет, и всё моё сердце было заполнено любовью к человеку, ставшему моей мечтой и мужем, но в тот день я увидела его, некогда сильного и смеющегося, раненым на больничной койке и не знала, как ему помочь. Прикусив губу, я лишь стояла и в смятении смотрела на него, сдерживая из последних сил огромный поток слёз, наполнивших мои глаза, как только я зашла в палату.

Улыбнувшись, Али жестом подозвал меня поближе к себе, но мне стало так плохо и так закружилась от волнения голова, что, перестав чувствовать твёрдую землю под ногами и чуть не упав, я схватилась за железную решётку кровати.

– Что с тобой, Фереште? Тебе плохо? – взяв меня за руку, спросила Мунире-ханум. – Давай выйдем на воздух.

Как только она вывела меня из палаты, не в силах больше сдерживаться, я заплакала. За нами вышла та женщина, которая пришла к Али до нас.

– Это Фатима-ханум, родная сестра Мансуре-ханум и единственная тётя Али, – объяснила мне Мунире-ханум.

Обняв меня и поцеловав, Фатима-ханум на своём певучем тегеранском наречии сказала:

– Какая же красивая жена у моего племянника. Почему ты плачешь, милая?

Тоска и боль в сердце не давали мне вздохнуть, и слёзы душили с новой силой.

– С Али же всё хорошо. Вчера ему сделали операцию из-за маленького осколка в бедре. До утра я находилась рядом с ним и говорила с врачами. Клянусь тебе, дорогая, ничего страшного не произошло.

Фатима-ханум так красиво и нежно разговаривала, что вскоре ей удалось меня успокоить, и мы вновь вернулись в палату к Али. Раздвинув всех в сторону, она подвела меня к Али и сказала:

– Дорогой Али, вот твоя жена.

– Что случилось, Фереште? – спросил Али, увидев моё красное, мокрое лицо. – Ты что, плакала?

Опустив голову, я принялась быстро вытирать лицо салфеткой, которую дала мне Фатима-ханум, и подумала, что Али впервые назвал меня Фереште.

– Так что же случилось?

Слёзы вновь прихлынули к глазам.

– Ничего, – плача и одновременно улыбаясь, сказала ему я. – С тобой всё хорошо?

– Слава Богу, у меня всё хорошо, – с необычайным спокойствием ответил Али.

Одна его рука лежала на животе, а к другой была подсоединена капельница. Мне так хотелось взять его за руку, но я помнила о его просьбе держать дистанцию на людях. Открыв маленькую коробочку сока, я поднесла трубочку к губам Али; он свободной рукой взял у меня сок и, сделав несколько глотков, сказал:

– Я больше не хочу. Попей ты.

Заметив, что все, отойдя к окну, заняты беседой, я осмелилась положить руку на кровать рядом с рукой Али, и с болью посмотрела на него. Он незаметно взял меня за руку, не отрывая взгляда.

– Эта война разлучила нас, – с горечью произнесла я.

– Ну, это ведь главная особенность войны.

– Неважно, что произойдёт завтра. Самое главное – это то, что у тебя всё хорошо, и ты рядом.

Посмотрев на тетрадь, лежавшую на металлическом столе, я увидела рисунок, который сделал Али. На нём была изображена гора с куполом мечети имама Хосейна и флагом, на котором были написаны имена: Касим Хади[35], Мусайиб Маджиди, Мухаммад Бакир Мумини[36], Амир Фадлуллахи, Мухаммад Курбанийан Муваххед[37], Хасан Сархади[38].

– Как красиво… Это ты нарисовал?

– Да.

– Очень красиво. Думаю, всё-таки мои слова не пропали даром, и ты стал больше рисовать.

– Хочешь, я и для тебя нарисую что-нибудь?

Я с радостью достала свой дневник, который всегда носила в сумке, и протянула ему.

– Дай мне один из этих цветов, – попросил Али.

Рядом с кроватью на тумбе стояла ваза с красными, белыми и розовыми лилиями. Достав одну из лилий, я отдала её Али. Он приподнялся в постели, положил цветок на одеяло и синей ручкой начал рисовать. У него и вправду очень красиво получалось. За пару минут быстрыми движениями он нарисовал лилии и летящую рядом раненую бабочку без крылышка. Около рисунка он подписал: «Все друзья отправились навстречу любви. Спеши и ты, чтобы не опоздать».

– Не успел ты приехать в Тегеран, как уже, словно местный, рассуждаешь о любви, – засмеявшись, сказала я.

Али улыбнулся и, быстро зачеркнув слово «любовь», заменил его на «смерть».

Увидев моё обеспокоенное лицо, Али сказал:

– Ты слишком часто и быстро расстраиваешься.

Затем, чтобы подбодрить меня, он снова взял мой дневник и написал: «Моей дорогой жене Фереште-ханум. Моей любви. Храни этот рисунок на память, мой цветочек».

– Али, что ты думаешь, если мы останемся в Тегеране? Ты не против? А то смотри, и вправду, каким галантным тегеранцем ты стал. Пишешь письма со словами «моей любви»… – продолжала подшучивать над ним я.

– Как только ты вошла сюда, мне показалось, что ко мне вошёл ангел[39]. Тебе очень подходит твоё имя.

Застеснявшись и почувствовав себя неловко от слов Али, я принялась засовывать дневник обратно в сумку и, случайно обратив внимание на пустое запястье мужа, спросила:

– Али, где твои часы?

– Одному из ребят очень понравились эти часы, и я решил подарить их ему, – спокойно ответил он.

– Али, – немного занервничав, ответила я. – Это ведь был подарок отца на нашу свадьбу. Это оригинальные часы фирмы «Радо», которые он привёз из Мекки и специально покупал с мыслями, что подарит зятю.

пер.).

– У человека может быть куплено множество часов, но человечность на них не купишь. Мне кажется, нужно стараться завоёвывать сердца людей, а не предметы мирской жизни.

Я больше ничего не сказала ему, но мне было очень жалко эти часы.

Ночью я хотела остаться с Али, но Хаджи Садег опередил меня и настоял на том, что останется именно он, и нам с Али пришлось согласиться. Поэтому первую ночь в Тегеране мы провели в доме у дедушки и бабушки Али. В ту ночь сердце моё было неспокойно, я очень тосковала по Али и хотела быть рядом с ним. Хоть операция и прошла успешно, врачи сказали, что ему необходим покой, и, зная о том, что Али не придаёт значения своему здоровью, я боялась, что он может встать и уйти из больницы. До самого утра я молилась о здоровье мужа.

Те события совпали с траурными днями мученической гибели имама Хосейна, которые ежегодно сопровождаются различными мероприятиями. Я помню, как мы смотрели на траурные процессии на улице и как я подходила к незнакомым людям и просила их также помолиться о здоровье и благополучии Али.

Всю неделю я оставалась в доме у дедушки. В то время дядя Мухаммад, недавно приехавший из-за границы без жены и ребёнка, подумывал о том, чтобы навсегда остаться в Тегеране. По утрам мы собирались все вместе и завтракали, а затем уезжали в больницу к Али. Я не отходила от него ни на шаг и очень переживала из-за того, что не могу остаться с ним на ночь.

Через неделю Хаджи Садег настоял на том, чтобы мы вернулись в Хамадан, и, хотя мне и Али этого очень не хотелось, нам пришлось согласиться. Из стыда перед старшими мы не смогли возразить и сказать, что хотим остаться в Тегеране вдвоём.

19 сентября мы выехали обратно в Хамадан. Помню, что эта дорога далась мне с большим трудом. Всю поездку я молчала и ничего не хотела есть. Тоска по Али и боль в сердце душили меня, не давая вздохнуть. Мне казалось, что часть моего тела осталась там, в Тегеране. Было невыносимо больно и обидно. Я испытывала какое-то необъяснимое чувство, за которое сама себя ругала. Невидимая сила не давала мне дышать, и я, как раненая птица без крыла, не могла взлететь. С приближением к Хамадану мне становилось всё хуже и хуже, я не могла простить себя за то, что не настояла на своём и не осталась с Али.

«Нужно было проявить больше смелости и дерзости, – ругала я себя. – Почему я согласилась вернуться? Почему я не с мужем? Разве муж – не ближайший для женщины человек?»

От этих мыслей мне становилось плохо, и я замыкалась в себе. Единственное, что мне оставалось, – постоянно молиться за Али. Целыми днями мой молитвенный коврик лежал раскрытым на полу, и я на нём читала молитвы, Коран и произносила зикры[40].

1 октября до нас дошла весть о том, что друзья Али привезли его в Хамадан. Схватив свою всегда собранную сумку, я побежала к нам домой. Али лежал на матрасе в окружении друзей, которые хорошо позаботились о нём. Войдя в комнату и увидев рядом с ним костыли, я почувствовала, как от волнения у меня закружилась голова.

«Господи, что это? Неужели он никогда не сможет ходить?» – испуганно подумала я.

Увидев меня, друзья Али поспешили уйти и оставить нас наедине. Закрыв за ними дверь, я вернулась к Али и села на край его постели, предварительно подняв одеяло и посмотрев, всё ли в порядке с его ногами. Увидев, что с ними всё хорошо, я успокоилась.

В тот же день к нам пришли Мансуре-ханум, Насер-ага, Мунире-ханум со своей дочерью Лейлой, Амир-ага и Хаджи Садег. Они гостили у нас всё время, пока Али был в Хамадане, и помогали с гостями, которые ежедневно приходили навестить Али и справиться о его здоровье. Его также посетили главнокомандующий КСИР, директора различных органов, имамы мечетей и командиры отрядов.

По утрам Мунире-ханум, которая работала воспитательницей в школе, уходила на работу, Насер-ага также отправлялся на работу, на автомойку, которая находилась в начале улицы Малайер, чуть ниже городского кладбища, и дома со мной оставались Мансуре-ханум и Лейла. Амир отпрашивался с работы и ежедневно по утрам по указанию матери ходил на рынок за различными покупками.

Моей обязанностью – по моей же воле – стал уход за Али. Я кормила его с ложечки, поила, давала лекарства и занимала беседами, с самого раннего утра находясь рядом. По ночам я стелила себе постель на полу рядом с ним и просыпалась от малейшего шороха, который он издавал. Это время постельного режима Али было тяжёлым и одновременно сладостным, потому что уход за мужем доставлял мне удовольствие, особенно когда он пошёл на поправку и научился передвигаться по квартире либо на костылях, либо опираясь на мои плечи. Поэтому, хоть те дни и пролетали быстро, и я очень уставала, всё же возникало ощущение, что мы с Али уже много лет живём вместе.

Однако 17 октября терпение Али иссякло – он не мог больше оставаться дома вдали от фронта и своих солдат. Все наши попытки переубедить его оказались безуспешными: Али ничего не хотел слышать. Самостоятельно одевшись в военную форму, оставив один из костылей у кровати, он, прихрамывая и опираясь на один костыль, пошёл к двери. В тот день, попрощавшись со всеми нами, он вернулся на войну.

После отъезда Али постепенно уехали и все остальные. Квартира, принимавшая в своих стенах стольких гостей, вновь опустела. Я ощутила, что всем нам до боли трудно было находиться там, когда нет Али. Прибравшись, застелив постель и убрав его костыль в шкаф, я со слезами на глазах заперла дверь и вернулась домой к матери и отцу.

Спустя несколько месяцев, 2 января, Али вернулся в Хамадан. Счастью моему не было предела, когда я увидела, что он как ни в чём не бывало, в бодром и весёлом расположении духа, безо всяких бинтов и перевязок, стоит у нашего порога. В тот день за столом он сказал нам:

– В ближайшее время у нас ожидается встреча с самим имамом Хомейни.

– Как замечательно! Али, дорогой, можно ли как-то сделать так, чтобы и мы могли отправиться вместе с вами? – почти безнадёжно спросила мама.

Конечно, мы знали, что устроить нам встречу с имамом не удастся, но были очень рады тому, что это удалось хотя бы Али.

Уехав в Тегеран и вернувшись через несколько дней, Али абсолютно изменил атмосферу в доме своими рассказами о встрече с имамом. Вечером после ужина мы возвращались к себе домой по заснеженным и заледенелым тропинкам. По вечерам, когда становилось особенно морозно, дороги покрывались льдом и затрудняли движение. Хоть мы и шли очень осторожно и медленно, несколько раз я всё же поскользнулась и чуть не упала, еле удержавшись на ногах с помощью Али.

Войдя в квартиру, Али, всё ещё в приподнятом расположении духа, сказал:

– Фереште, похоже, я не наелся. Ты не могла бы что-нибудь мне приготовить?

– Да, конечно, – ответила я, быстро направляясь на кухню и перебирая в голове идеи быстрого перекуса.

Зайдя следом за мной на кухню и прислонившись к стене, Али продолжил свою историю о встрече с имамом и сказал:

– Фереште, представляешь, на встрече с имамом Хомейни один из солдат поцеловал ему руку и хотел на память снять кольцо с его пальца, но не смог. Когда же подошла моя очередь, имам одобрительно улыбнулся мне и позволил снять с пальца кольцо, а также оказал честь, прикоснувшись к белому полотну, которое я принёс специально для встречи с ним.

На следующий вечер мы поехали в гости к Хаджи Садегу. Али развернул небольшое белое полотно, которое возил на встречу с имамом Хомейни, и предложил порезать эту ткань на 150 маленьких лоскутков, каждый из которых хотел в качестве благословения от имама и на память о нем раздать своим солдатам. Дома у Хаджи Садега был пакет с чётками, которые он когда-то привёл из Кербелы. При виде их мне в голову пришла идея порезать верёвочки, на которые были надеты глиняные бусинки чёток, и вложить по одной бусине в каждый лоскуток, перевязав затем ниточкой. Первыми, кому Али вручил эти драгоценные подарки, были Мансуре-ханум и я.

На следующее утро Али должен был вернуться на фронт, и я занялась сбором его вещей. Каждую минуту я вспоминала о чём-то и тут же клала это в сумку. Наконец, устав от моей беготни, Али сказал:

– Фереште, остановись на секунду. Мне нужно тебе кое-что сказать.

Взяв за руку, он усадил меня рядом с собой и продолжил:

– Если я у тебя кое-что спрошу, обещаешь сказать мне правду?

– Да, конечно, – ответила я, чувствуя, что сердце от нахлынувших беспокойных мыслей забилось быстрее.

– Наверное, ты уже поняла, что я человек сдержанный, – покусывая губы, сказал он.

– Да, очень.

– Но на этот раз я хочу сказать тебе о том, что у меня на сердце… Это очень необыкновенное для меня чувство, которое я не могу контролировать. Ты знаешь, что завтра я должен уехать, но мне очень трудно находиться вдали от тебя…

Услышав эти слова, я боялась вздохнуть и подумала: «Неужели это всё тот же Али, который всегда избегал разговоров на подобные темы? Неужели всё это сейчас говорит мне он?»

– Я хотел предложить тебе поехать со мной в Дезфуль. Фереште, ты хотела бы отправиться туда со мной?

В последние дни как раз начались массированные бомбардировки этого города. Вспомнив об этом, я тут же ответила:

– Фух… А я уж было начала бояться, что ты мне скажешь что-то очень страшное. Конечно, я поеду туда с тобой.

Али с беспокойством и одновременно с облегчением улыбнулся.

– Отпустят ли тебя родители?

– Прошу прощения… разве я не твоя жена? Моя судьба ведь в твоём распоряжении, а мои родители никогда не возразят тебе.

– Да, но ведь там очень опасно.

– А разве для вас всех это не опасно?

– Ну… Мы – это совсем другое.

– Какая сейчас там погода? – спросила я, решительно открывая ящик комода и доставая себе одежду.

– Рай. Сейчас там будто бы весна.

– Ах вот ты какой! – игриво подмигнула ему я. – Один хотел в рай попасть.

Ничего больше не сказав, Али встал и помог мне собрать все необходимые вещи из кухни, одежду, альбом с фотографиями и несколько одеял. Остальные вещи мы сложили в коробки, чтобы оставить у мамы, так как Али решил вернуть квартиру хозяину, раз мы там больше не будем жить.

– Наш новый дом будет неподалеку от Дезфуля. Мне и моему другу Хади Фазли дали там жильё. Они с женой и дочерью уже перевезли туда свои вещи и живут там.

Собрав коробки в коридоре, мы решили отдохнуть и поспать пару часов до рассвета, а утром сложили все вещи на чердаке в доме отца и рассказали родителям о своём решении уехать. Как я и предполагала, они не возражали и лишь попросили беречь себя и не оставлять без вестей.

Попрощавшись со всеми, кто был в Хамадане, мы тронулись в путь. Выехав на междугородную трассу, Али поставил в магнитофон кассету и включил записи революционных песен, которым по пути сам же подпевал.

Али говорил правду. Дезфуль действительно был похож на рай. Уехав из заснеженного и холодного Хамадана, мы оказались в сказке, где на зелёных деревьях росли мандарины, апельсины и лимоны. Весь город благоухал ароматом весенних цветов, а запах эвкалиптовых деревьев по-настоящему опьянял. В то время, когда хамаданцы укутывались в одежду потеплее и мёрзли на холоде, жители Дезфуля ходили в футболках.

Улицы города были оживлёнными, взрослые и дети куда-то шли, разговаривали друг с другом и жили своей повседневной жизнью. Помню, что, посмотрев на них, я подумала, что Дезфуль, должно быть, очень большой город, но затем убедилась в обратном.

Проехав несколько улиц, мы увидели разрушенные дома со следами разрывов снарядов. Окна были разбиты, а асфальт и дороги – разворочены. Улицы, деревья – всё говорило о том, что в этот город пришла война.

Через некоторое время мы въехали в небольшой городок под названием Пансад Дастгах, который внешне отличался от Дезфуля. Здесь не было таких деревьев, не было удобных асфальтированных дорог и такого количества людей на улицах.

Остановив машину у одного из домов, Али повернулся ко мне и сказал:

– Цветочек мой, вот мы и приехали. Добро пожаловать в наш дом.