После отъезда Али я не уехала к родителям, так как знала, что он скоро вернётся. К тому же он всегда просил не оставлять его мать одну, так как моё присутствие для неё было равнозначно тому, что и Али рядом. И всё это время необъяснимое беспокойство не покидало меня и не давало спать по ночам.

Попытки отвлечься были безуспешными. Помню, как однажды я попыталась почитать книгу аятоллы Мутаххари, которую взяла из домашней библиотеки в гостиной. Я читала одну страницу около получаса, но так и не могла собраться с мыслями. Тогда я решила записать некоторые цитаты из неё в свой ежедневник, но мысли снова унесли меня в день прощания с Али, и сердце тоскливо сжалось.

«Почему я тогда так старалась запомнить черты Али? – думала я. – Откуда возникло то странное ощущение? Может, это было предчувствие? Нет, нельзя думать плохо. Али же сам сказал, что скоро вернётся. Но если это так, почему я так беспокоюсь и не могу унять своё сердце? Нет, я не должна допускать плохих мыслей, это может быть вредно для ребёнка. Скорее всего, мои переживания естественны, вполне возможно, что я так переживаю и не могу спать из-за беременности».

26 ноября во время завтрака Насер-ага, заметив мою усталость и сонливость, спросил:

– Фереште, с тобой всё хорошо?

– Да, просто плохо спала сегодня ночью, – ответила я.

– Не переживай, всё будет хорошо. Тебе нельзя так беспокоиться.

Я и сама знала, что нужно взять себя в руки, но мне это с трудом удавалось в квартире, где я постоянно слышала телефонные звонки, которые меня очень настораживали и пугали. Даже увидев, что в то утро Хаджи Садег не пошёл на работу, я старалась успокоить себя мыслями, что ему, наверное, нужно с кем-то увидеться. И так как работа у Хаджи Садега весьма ответственная, в его отсутствие коллеги не справляются и вынуждены ему постоянно названивать.

– Не пошёл на работу человек, вот и всё, – говорила я себе. – Ты что, следователь? Зачем тебе это знать? Может, он просто не захотел идти и решил один день провести дома и отдохнуть. Ох! Как было бы хорошо, если бы этот проклятый телефон замолк.

Однако сердце не обманешь. Моя душа было охвачена страхом и необъяснимым беспокойством. Одним глазом я следила за дверью, а другим – за Хаджи Садегом, который скрытно вёл с кем-то переговоры по телефону.

«Где же Али? – переживала я. – Он же сам сказал, что вернётся через неделю. Господи, пережить бы эту среду!»

В четверг, ровно через неделю после отъезда Али, я с раннего утра сидела у входной двери и ждала его приезда. Никогда ещё с такой уверенностью он не говорил о том, что скоро вернётся.

«Что это за странное волнение в моём сердце? Почему он попросил меня не говорить об этом матери?»

Хаджи Садег с утра куда-то ушёл, а Насер-ага сидел в гостиной грустный и подавленный и ни с кем не разговаривал. Телефон, который вчера звонил без перебоя, в тот день молчал как онемевший. Мне даже показалось, что кто-то его отключил. Я сидела в страхе, что сейчас кто-нибудь подойдёт ко мне и скажет:

– Фереште… Случилась беда…

Хоть я и старалась скрывать своё беспокойство, наблюдая за подозрительным поведением других членов семьи, я понимала, что что-то не так. Каждый словно существовал в своём мире и чем-то себя отвлекал, а я изо всех сил боролась с постоянно подкатывающим к горлу комом. Каким же тяжёлым выдался тот четверг, который так и не стал для меня долгожданным облегчением.

В пятницу утром за мной неожиданно приехал отец. Уже сам этот факт меня очень насторожил, ведь папа никогда не приезжал за мной в дом Хаджи Садега. Увидев его, удручённого какими-то мыслями и пытающегося что-то скрыть, я утвердилась в мысли, что произошло нечто очень страшное. Добрые глаза отца выдавали его беспокойство.

– Фереште, сегодня к нам придут гости, приедет твой дядя, и мама попросила привезти тебя домой, чтобы пообедать в семейном кругу.

Мне ничего не оставалось, как согласиться. С беспокойством в сердце я переоделась и, накинув чадру, вышла из дома. Белая машина марки «Рено» была припаркована у нашего дома, и какой-то неизвестный мне мужчина сидел за рулём.

– Папа, сегодня приезжает Али, и мне надо будет побыстрее вернуться.

Отец даже не повернулся, чтобы посмотреть на меня, и ничего не ответил. Он молча сел в машину, и водитель по безлюдным и холодным улицам отвёз нас домой к маме.

Открыв ворота дома, я не обнаружила ни гостей, ни дядю Махмуда. Во дворе была лишь мама, которая сразу же побежала обнимать меня.

– Мама, что случилось? Скажи правду!

– Ничего, – посмотрев на отца, сказала она. – Ничего не случилось.

– Скажите мне правду! – не сдержавшись, крикнула я. Ройя и Нафисе смотрели на нас из окна.

– Не волнуйся. Ничего такого страшного не случилось. Али просто ранен.

Не знаю, что на меня тогда нашло, но их слова вызвали у меня взрыв эмоций:

– Ранен, значит, ранен! Почему вы так себя ведёте?! Он же ведь не в первый раз получил ранение?!

Побледневшая мама с трудом формулировала мысли.

– Но… на этот раз… всё по-другому… – прерывисто отвечала она. – Его рука… Он потерял руку.

– Ну так хорошо! Он потерял руку, но он же жив! Значит, всё не так страшно…

– Дорогая, – вмешался отец, поймавший на себе безнадёжный взгляд матери. – О, если бы он потерял только руку… У него нет и ноги.

В тот момент я подумала: «Пусть у него не будет даже всех частей тела! Только верните мне моего мужа живым!»

– Ничего страшного! – выпалила я и горько заплакала. – Клянусь! Ничего страшного! Даже если он потерял все руки и ноги! Ничего! Только скажите, что Али жив. Ради Бога, папа, скажи, что он жив!

Отвернувшись от меня и пряча слёзы, отец сказал:

– Фереште… Дорогая… Случил ось…

В тот момент я почувствовала, как окаменело моё сердце. Подняв лицо к небу, я застонала:

– Господи… Почему же никто не говорит мне правду? Я сама всё знаю. Я знаю, что Али стал мучеником… Боже, что мне теперь делать?!

Плача, я беспомощно посмотрела на родителей.

– Разве это не так, мама… папа? Али погиб? Это так?

Мама заплакала, а отец отошёл к стене и прислонился к ней лбом. Ройя и Нафисе опустили занавески и зашли к себе в комнату.

От боли, заполнившей всё моё существо и сводящей меня с ума, мне хотелось крушить всё вокруг, я опустилась на землю, крича.

– Я знала! Али никогда не нарушает обещаний! Он всегда держал своё слово! Но это ожидание меня убивало! Со вторника я жду тебя, Али. Ты же обещал, что вернёшься в течение недели. Али! Так несправедливо! Сегодня же пятница! Ты не подумал о том, что моё сердце разорвётся, о том, что я буду страдать, и о том, как это вредно в моём положении… Что же мне теперь делать без тебя?!

Мама подошла ко мне, взяла за руку и со слезами сказала:

– Вставай, дорогая. Вставай. Земля холодная, ты можешь заболеть, родная.

Я не могла найти себе места, хотела убежать из дома далеко – туда, где нет таких вестей.

– Мансуре-ханум знает?

– Нет.

– Пойдём к ней. Папа, помнишь, что ты сказал в день свадьбы?

Никогда ещё я не видела отца в таком состоянии. Он повернулся ко мне с красными от слёз глазами и мокрым лицом.

– Ты сказал, что один день с настоящим мужчиной лучше целой жизни с недостойным человеком.

– Да, как будто с самого первого дня он обо всём знал… – сказала мама. – Он знал, что твоя жизнь так обернётся. Признайся… ты и сама обо всём знала уже тогда. Мы все знали.

– Я помню тот день, когда Али пришёл свататься, и наш первый разговор. Я тогда сказала ему, что хочу сыграть свою роль в деле Исламской революции и стать верующей женой военного, члена КСИР. Я знала, что бойцы КСИР – очень достойные и религиозные люди. В тот день Али сказал мне: «Я знаю, что попаду в плен, буду ранен или же стану мучеником», – а я ему тогда ответила: «Ты ведь не собираешься умирать прямо сегодня». Я знала, что Али никогда не попадёт в плен, но тогда в глубине души была уверена, что на этом пути может произойти всё что угодно.

– О святая Захра! – говорила мама, вытирая мне слёзы своей чадрой. – Дай моей дочери терпение! О святая Зейнаб, помоги!

– Клянусь… – сказала я. – Я словно прожила всего лишь один день с ним в браке.

Мне хотелось уйти и бесцельно бродить по улицам, сидеть у моря или же просто подняться на небеса. Мне хотелось уйти в никуда, туда, где нет никого, кто мог бы слышать мои крики. Перед глазами было лишь лицо Али.

Водитель, который подвёз нас, с грустным видом зашёл во двор и пригласил сесть в машину. Мы поехали в дом к родителям Али. К нашему приезду у подъезда собралось уже много людей в чёрной одежде. Мама с папой держали меня под руки и помогли подняться по 54 ступенькам к квартире.

Увидев нас, Мансуре-ханум подошла ко мне и обняла.

– Фереште, дорогая, видишь, что случилось. Али тоже ушёл от нас, не увидев своего ребёнка. Али… Дорогой Али. Мой юный мальчик совсем не насытился жизнью…

Сзади к нам подошёл Насер-ага и обнял нас обеих. Сквозь слёзы он говорил:

– О Господи… Даруй нам терпение. Мы за всё благодарны тебе, Боже. Али, дорогой Али, мой сынок, куда ты ушёл?

Насер-ага плакал вместе с нами и говорил так, что у всех разрывались сердца.

– Произнесите салават Пророку Мухаммаду и помолитесь о том, чтобы святые Захра и Зейнаб наделили вас терпением, – сказала мама.

Насер-ага сел в углу, опустив голову на руки, а Мансуре-ханум не могла найти себе места, ходила по комнате и говорила:

– На чьё же плечо мне теперь положить голову? Али, кто же теперь будет меня успокаивать… Али, возвращайся! Скажи им всем, что это неправда, покажи, что ты меня не оставил, сынок… О Боже, моя жизнь пропала. Всё, что я имела, был Али, теперь и он ушёл.

Я кинулась в объятия матери и, рыдая, спросила у неё:

– Где он сейчас? Я хочу его увидеть.

– Его ещё не привезли… Сейчас он рядом со своими друзьями.

– Где он умер?

– В Ираке, в городе Мавут. Он подорвался на мине и вот уже несколько дней находится на западном фронте, где с ним прощаются товарищи.

Друзья, знакомые и родственники приходили к нам, чтобы выразить соболезнование. Все смотрели на нас с особым состраданием и не могли поверить в то, что, похоронив одного брата, через пять месяцев мы потеряли второго.

Ночью из Тегерана приехали Марьям, Ханум-джан и Хаджи-баба. Какие же тяжёлые минуты мы тогда делили друг с другом. Какой стон и плач наполнил стены той квартиры. Слёзы Мансуре-ханум и Насера-аги разрывали наши сердца на мелкие кусочки.

Какой же долгой и чёрной была та пятница…

* * *

В субботу утром один из друзей Али сообщил нам о том, что его тело привезли в Хамадан и забрали в пригород Марьянедж, где планировались траурные мероприятия.

Видя, что все собираются ехать туда, я не находила себе места и сказала:

– Я тоже поеду с вами!

– Нет, тебе не стоит, – ответила Мансуре-ханум. – Это вредно для ребёнка.

– Клянусь, мне не станет плохо, и я обещаю, что не буду плакать. Возьмите меня с собой. Я очень соскучилась по нему. Прошу…

– Давайте возьмём Фереште, – не выдержав моих слёз и просьб, сдался Насер-ага.

– Мама, – умоляла я, взяв мать за руки, – поддержи и ты меня. Сделай что-нибудь, чтобы и я смогла поехать. Клянусь, мне не станет плохо.

– Дорогая, я звонила разным врачам и спрашивала, не опасно ли водить беременных в подобные места. Все сошлись во мнении, что тебе не стоит ехать туда и видеть труп. Это опасно.

– Али – не труп, это не просто мёртвое тело. Он – герой, мученик!

– Хорошо… Поедем с нами, – сжалилась мама.

Опустив голову, я вышла вместе со всеми.

Гроб с телом Али тайно привезли в закрытый военный госпиталь, который находился за городом в пяти километрах от шоссе на Керманшах. На двух машинах мы въехали на зелёную, ухоженную территорию госпиталя и, проехав по бесконечно длинным и извилистым дорогам, оказались на месте, где были припаркованы машины скорой помощи, несколько легковых автомобилей КСИР и небольшой грузовик с холодильной камерой, из которого вытаскивали табут.

Выйдя из машины, Насер-ага кинулся обнимать табут, в котором лежало тело его сына. Мама взяла меня за руку, когда открыли крышку табута.

– Боже, – закричала Мансуре-ханум, – да буду я жертвой за Тебя! Али, дорогой… ты вчера спал здесь?

Мама плакала и гладила меня по плечам. Я села слева от табута… Хаджи Садег обнимал голову Али, а Насер-ага и Мансуре-ханум держали его правую руку. Приподняв немного покрывало, я увидела левую руку Али, холодную и окровавленную. Сжав его ладонь, я вспоминала тот последний день, когда старалась запомнить, как выглядят его руки и пальцы. Как бы сильно я ни прижимала к себе руку Али, она оставалась всё такой же ледяной. На лице его лежала печать умиротворённости и спокойствия, на лбу была повязка, а волосы и борода были аккуратно кем-то расчёсаны и вымыты.

Мама нагнулась ко мне и сказала:

– Вставай, Фереште. Хватит.

– Я не плачу, – тут же ответила я, повернувшись к ней. – Всё в порядке.

Мансуре-ханум обернулась к солдатам и сказала:

– Так вы берегли Али? Посмотрите, мой сын со вчерашней ночи весь замёрз.

– Вставай, родная, – повторила мама. – Вставай. Сейчас холодно, и ты можешь заболеть.

Все вокруг плакали.

– Ну что, Али, – сказала я ему. – Успокоился? Ты добился своего. Теперь можешь спать спокойно. Семь лет ты не спал, и только сейчас, наконец, обрёл покой. Спи… Только мне больно от того, что ты не успел увидеть своего ребёнка. Ох… как было бы хорошо, если бы всё сложилось иначе…

Невольно я вспомнила о тех гранатах. Мне стало интересно, съел ли он их или, как обычно, кому-то отдал.

Мама взяла меня за руку и подняла с земли. Я не чувствовала ног, губы мои дрожали, а рука никак не могла согреться после прикосновения к смерти.

Людей, стоявших вокруг нас, я не знала. Все они были одеты в траурную чёрную одежду и плакали.

Мне не хотелось верить, что я больше не увижу Али. Он был уже где-то очень далеко, на какой-то высокой горе, с которой наблюдал за нами и оберегал. Я знаю, что он следил за тем, чтобы мне не было холодно и чтобы ребёнок был в безопасности.

– Пойдём, мама, – сказала я, и мы молча направились в сторону заснеженной горы, расположенной недалеко от места, где мы стояли.

Мне не хотелось верить в гибель Али и слышать от кого-либо эти слова. Однако ночью по центральному телевидению страны объявили о том, что в связи с мученической гибелью генерала Али Читсазийана воскресенье 29 ноября и последующие три дня объявляются траурными и нерабочими по всей провинции Хамадан.

Дома все родственники обсуждали траурное мероприятие и похороны Али. Было решено, что Хаджи Садег прочитает речь с трибуны, тогда как Насер-ага наотрез отказался это делать. Я решила, что мне тоже не стоит выходить на публику.

На следующее утро, в воскресенье, дома было очень много народа, люди с флагами и плакатами собрались, чтобы выразить свои соболезнования и провести траурный митинг перед подъездом. Я смотрела на них из окна, когда сзади из комнаты послышался голос:

– Привезли Али.

Машина скорой помощи заехала во двор. При виде табута, покрытого иранским флагом, я почувствовала, как задрожали мои ноги, и, чтобы не упасть, оперлась о стену. Слёзы вновь наполнили мои глаза при мысли о том, что за год и восемь месяцев супружеской жизни с Али у нас так и не появилось своего дома. Часть наших вещей лежала в складском помещении в доме моих родителей, часть – в доме Хаджи Садега, а сумки с одеждой были у родителей Али.

Толпа скандировала:

– Йа Али! Али умер! Умер лев Божий!

От этих слов меня бросало в дрожь…

Никогда ещё на нашей улице не было такого количества людей. Из окон выглядывали головы плачущих соседей, и от атмосферы всеобщего горя становилось очень тяжело.

– Йа Хосейн! Йа Хосейн! – кричали вокруг.

Сердце моё разрывалось от боли, мне хотелось открыть окно и улететь куда-то в небеса, туда, где был Али и его павшие друзья.

Очень многие, несмотря на снег и лёд, пришли проводить Али босыми. Люди столпились вокруг табута, били себя в грудь и не переставая кричали:

– Йа Хосейн!

Затем табут вновь погрузили в машину скорой помощи, и все приготовились ехать на кладбище. Мы с мамой сели в один из автомобилей, и процессия тронулась в путь.

На улицах все дома, крыши, окна и магазины были завешаны чёрными полотнищами, флагами и фотографиями Али.

– Фереште, – обратилась ко мне мама. – Постарайся держать себя в руках на кладбище. Там есть как друзья, так и лицемеры. Будь мужественной и не показывай свою слабость.

Фотографиями улыбающегося Али были обклеены даже задние стёкла машин. Я видела его лицо, куда бы ни посмотрела, и никогда бы подумать не могла, что дорога до кладбища может быть такой долгой, хотя мы ехали коротким путём.

По пути водитель предупредил нас:

– Толпа людей собралась на площади имама Хомейни, откуда решено нести табут на руках.

Через некоторое время, когда мы приблизились к кладбищу, из громкоговорителя раздался голос Али. Боже, как невыносимо было думать о том, что хозяина этого голоса больше нет с нами!

«Неужели я больше никогда не увижу его?» – думала я. Я ведь так соскучилась по нему. Словно ребёнок, всегда желающий быть рядом с матерью, я зависела от Али.

Услышав голос брата, Марьям не сдержалась и тихо проливала слёзы.

Мы все запомнили Али сильным и стойким, и нам казалось, что сейчас он рядом с нами.

«Али, куда ты уходишь? Разве мы не договаривались, что купим себе дом через два года? Как же теперь те вещи, которые мы покупали для нашего будущего дома? Для чего мы всё это делали? Ты ведь искал подходящее для нас место… Значит, смерть для тебя настолько значимее жизни. Мученическая гибель была настолько сладка для тебя, что ты так самозабвенно её искал, отдалившись от меня, от своего ребёнка и родителей, которых так любил. Откуда ты узнал, что смерть так сладка? Сколько тебе было тогда лет, и что ты чувствуешь теперь? Ты рад, обретя вечную свободу? Тогда почему же мне так плохо, почему я так мучаюсь? Почему не исчезает этот ком в горле и я не могу остановить свои слёзы? Скажи мне, неужели я настолько слаба?»

Погружённая в свои мысли, я не заметила, как мы подъехали к воротам кладбища, где столпилось огромное количество людей. Один из солдат подошёл к нашему водителю, а затем отправился открывать ворота. Въехав на территорию кладбища, мы вышли из машины и направились к лестницам, расположенным между двумя корпусами, где обмывали тела покойников.

На втором этаже было две комнаты, в одной из которых сидели командиры КСИР, представители Военно-воздушных сил Ирана, а также известные хамаданские деятели, имам пятничной молитвы и другие должностные лица. Когда я вошла в комнату для женщин, где уже сидели все родственницы, мне стало очень плохо, и мама тут же принесла мне стакан воды.

Хотя комната, в которую мы пришли, не имела окон, мы отчётливо слышали крики с улицы. Люди кричали:

– Наденьте ваши траурные одеяния! Умер Али! Умер Али!

Вскоре в комнату вошла молодая женщина, укутанная в чадру и полностью закрывавшая лицо.

– Прошу прощения, – сказала она. – Где жена мученика?

– Это я.

– Сестра, – сказала незнакомка, подойдя ко мне ближе, но всё ещё закрывая лицо чадрой, – вы тоже должны выступить с речью.

– Что? Речь? – взволнованно переспросила я. – Мне никто об этом не говорил.

– Ваше имя в списке. Вы выступаете сразу после брата погибшего.

– Почему же меня не предупредили заранее? – пробормотала я, а женщина, не услышав меня, вышла из комнаты.

Через некоторое время вновь включили аудиозапись выступления Али. Все женщины немного привстали, а Мансуре-ханум, содрогаясь, заплакала.

– Боже, да стану я жертвой за голос моего сыночка. Дорогой Али… Мой Али…

– …Все ценности, – говорил родной голос из репродуктора, – имеются в мученике. Как же счастливы эти люди. Они – как ароматные цветы, которые срывает Всевышний. Это избранные люди, которые живы для тех, кто продолжает их путь. Во имя героев берегите то, что дали вам на хранение…

– Боже! Да стану я жертвой, – плакала Мансуре-ханум. – Сынок, ты тоже был цветочком, который сорвал Всевышний. Ты всегда повторял, как счастливы мученики. Теперь мы должны сказать: «Как же ты счастлив, сынок! Как ты счастлив!»

Я подумала: «Дорогой, я не могу говорить так же красиво, как ты, и боюсь, что скажу что-нибудь неподобающее и этим опозорю тебя».

– Фереште, – сказала мне мама, протягивая листок бумаги и ручку, – запиши свои мысли, чтобы не забыть во время выступления.

В первый раз я выступала с речью, к тому же перед такой толпой людей. В то время я ещё даже диплом не защитила, чтобы иметь хотя бы малейшее представление о том, каково это.

«Что же мне сказать? Что написать? – думала я. – Дорогой, ты сам только что сказал, что герои живы для тех, кто продолжает их путь. Если ты сейчас рядом, прошу тебя, помоги мне».

Не успела я прикоснуться ручкой к бумаге, как в моей голове заплясали мысли. Мне казалось, что это тёплый голос Али диктует их мне. Он говорил, а я записывала за ним до тех пор, пока он не сказал: «Ас-саламу алайкум ва рахматтуллахи ва баракатух».

– Фереште, дорогая, – говорил мне голос любимого, – будь как святая Зейнаб.

Заплакав, я взмолилась:

– Помоги мне… помоги мне прочесть речь без ошибок.

Али улыбнулся в ответ, разогнав моё беспокойство и тревогу. Донёсся голос толпы с улицы:

– Во имя погребения мученика явись, Махди! Явись, Махди! Сегодня день траура, хозяином которого является Махди, повелитель времени!

Услышав эти крики, Марьям, Ханум-джан и Мансуре-ханум, здоровье которой в последние дни пошатнулось, заплакали сильнее.

– Мама, – в слезах умоляла Марьям, – тебе нельзя столько плакать. Эти переживания пагубно влияют на твои почки. Тебе ведь об этом говорил врач. Эти слёзы действуют на тебя как яд.

– Пусть будут ядом. Мне не нужен этот мир без Али, – рыдала Мансуре-ханум.

За криками толпы послышались звуки траурного оркестра, а затем голос чтеца Корана. В комнату вошла та самая женщина и сказала:

– Панахи-ханум, приготовьтесь. Вы выступите сразу после речи брата мученика.

От этих слов кровь застыла у меня в венах, а сердце забилось сильнее.

После выступления Хаджи Садега толпа скандировала:

– Аллаху Акбар! Аллаху Акбар![53] Хомейни – наш рахбар! Смерть Саддаму! Мир и приветствие солдатам ислама! Мир и приветствие героям!

Мама встала и, произнося салават, проводила меня до балкона. Один из солдат отошёл в сторону, пропуская меня, и сказал:

– Прошу вас, Читсазийан-ханум.

Толпа продолжала выкрикивать:

– Йа Али! Умер лев Божий! Йа Хосейн!

На балконе, обращённом к толпе, стояло несколько должностных лиц. Я подошла к трибуне и, пока солдат поправлял микрофон, смотрела на людей, собравшихся на кладбище, у могилы аятоллы Али Масуми Хамадани[54] и на крышах мечетей. Ещё никогда я не видела столько людей на кладбище. Все они пришли попрощаться с любимым генералом.

Два солдата держали плакат, на котором была фотография Али и надпись: «Дорогой Али, поздравляем тебя с мученической смертью».

Собрав волю в кулак, я начала:

– Во имя Аллаха, защищающего честь крови мучеников и помогающего угнетённым…

Произнеся эти слова, я почувствовала дрожь в голосе и в душе вскричала: «Али! Помоги».

– Я не считаю себя достойной того, чтобы стоять в этом священном месте и выступать с речью, мне лишь хочется оказать честь всем вам, кто пришёл сюда, чтобы проводить генерала Али Читсазийана…

Подняв голову, я увидела напротив себя плакат с фотографией улыбающегося Али и продолжила:

– …Я также не считаю себя достойной быть женой такого сильного, храброго и добрейшего человека. Али всегда любил помогать сиротам. Мне рассказывали о том, что до отъезда на фронт они с товарищами нагружали машину различными продуктами, ехали в район Санг Сефид и оставляли эти продукты перед домами, где жили семьи, которым они заранее договорились оказать помощь. Сев в машину и быстро уезжая оттуда, они пару раз сигналили, давая знать жителям, что за воротами их ждёт подарок. Али был человеком, память о котором навсегда останется жить в сердцах близких, родных, друзей и товарищей, сражавшихся бок о бок с ним…

Толпа заплакала, и я сама изо всех сил старалась сдержать слёзы.

– …Как к тому призывал имам Хомейни, я также прошу всех матерей, сестёр и жён отправить своих мужчин на войну с ложью и несправедливостью.

В это мгновение я вспомнила, как Али точно так же, стоя на этой трибуне после смерти брата, призывал людей идти на фронт. В голове сразу послышался его голос: «Не делайте так, чтобы имам Хомейни был снова вынужден подняться на трибуну и просить вас идти на войну».

– …Ваше присутствие в рядах бойцов ослепит наших врагов, и благодаря вам исламская армия одержит победу. Я искренне выражаю вам свою благодарность и заклинаю стать продолжателями пути мучеников. Ва-ссаламу алайкум ва рахматуллахи ва баракатух.

Мансуре-ханум стояла возле меня; мы взяли белые лилии и бросили их в толпу. Слова «Аллаху Акбар!», разнёсшиеся по рядам собравшихся, стали сотрясать всё кладбище. Среди этого шума плач и голоса нескольких человек разрывали мне сердце.

– Али-ага! Али-ага!

Когда мы вернулись в комнату, гул толпы не прекращался, люди продолжали бить себя в грудь и громко плакать. Зашла та самая женщина, что пригласила меня выступить, и сказала:

– Большое вам спасибо, Читсазийан-ханум. У вас была прекрасная речь.

– Я хочу во время похорон быть рядом с Али. Отведите меня к нему, пожалуйста.

– Людей сейчас так много, что даже высокопоставленные лица не могут подойти ближе. Друзья вашего мужа со вчерашней ночи копали могилу и натянули вокруг неё канаты, чтобы толпа не могла пройти. Но говорят, что эти канаты не выдержат такого количества людей. Один из сослуживцев вашего мужа, Илахи-ага, с утра читает в могиле зиярат «Ашура». Боюсь, что вы не сможете пройти туда.

– Как было бы хорошо, если бы Али похоронили рядом с братом, – вздохнула Мансуре-ханум.

– Хаджи-ханум, могила вашего сына вырыта рядом с могилой без вести пропавшего солдата. Отец этого солдата, чтобы успокоить жену, выкопал там могилу и установил надгробный камень с именем сына, чтобы жена и семья могли приезжать на кладбище и читать по нему молитвы. Эти люди подарили это место Али-аге и сказали, что для них большая честь отдать эту землю вашему сыну. По их словам, их сын тоже был бы этому очень рад. Хаджи-ханум, помолитесь за то, чтобы их сын вернулся домой и не был в числе погибших на войне.

– Боже, аминь! – сказала Мансуре-ханум, возведя руки к небу. – Господи, не оставь этих людей разочарованными в своей надежде увидеть сына живым. Обрадуй их сердца! Заклинаю тебя, Боже. Не дай их надежде пропасть, Господи. Пусть их ожидание завершится приездом долгожданного сына.

Заплакав, Мансуре-ханум продолжила:

– Амир, как же ты сейчас, должно быть, счастлив. Вставай! Сегодня у тебя гость, Али пришёл… твой брат пришёл.

Услышав эти слова, все в комнате заплакали и друг за другом стали выходить, направляясь к месту похорон Али. Как бы я ни уговаривала, мне не позволили пойти, поэтому я осталась в комнате вместе с мамой.

Как же долго тянулись те два-три часа, показавшиеся мне несколькими днями. На мои мольбы пустить меня хотя бы на последние минуты прощания с мужем мама лишь обнимала меня, держала за руки и читала суры из Корана. Я же, прислушиваясь к шуму на улице, пыталась понять, что там сейчас происходит. В какой-то миг я почувствовала, как замерло моё сердце, внутри как будто что-то сломалось, и, не выдержав, я пошла к выходу. Мама схватила меня за руку и остановила у дверей комнаты, где я, больше не в состоянии сдерживаться, упала на пол и громко заплакала.

– Мама! Али! Али ушёл! Я почувствовала… он только что оставил нас!

Я положила голову на грудь плачущей матери и говорила:

– Мама, я больше никогда его не увижу! Его только что похоронили, и он приходил попрощаться со мной.

– Али, дорогой Али… прощай.

Через некоторое время за нами пришли Хаджи Садег, Насер-ага и другие мужчины с усталыми взглядами и в запыленной одежде. Мы все вместе спустились по лестнице на территорию кладбища, где по-прежнему было много людей, и направились к могиле Али. Нам рассказали, что нескольким друзьям Али, служившим вместе с ним, во время похорон стало плохо, и их увезли на машине скорой помощи.

«Али, – думала я, – ты достиг того, чего так сильно хотел, но у меня нет сил перенести эту печаль и одиночество…»

– Расступитесь! – крикнул кто-то из толпы, увидев нас. – Дайте пройти семье мученика.

Хаджи Садег взял за руку мать, Хамид держал за руку Марьям, а отец – маму.

– Дорогой, а кто теперь меня возьмёт за руку? На чьё плечо я положу свою голову? Как же быстро ты оставил меня одну… Мне ведь всего 19 лет.

Могила Али была усыпана белыми лилиями. Закрыв лицо чадрой, я стояла возле места его захоронения и не могла поверить, что дорогой моему сердцу человек теперь там, под землёй.

«Нет, он сейчас не под землёй, – подумала я и посмотрела на небо. – Он смотрит на нас с небес. Али, где ты? Где мне тебя искать, милый?»

В этот момент я почувствовала тёплое прикосновение и обернулась, ожидая увидеть маму, но за мной никого не было. Вдруг перед глазами прояснился образ моего светловолосого и синеглазого Али с длинной бородой. Я всегда просила его остричь эту бороду, а он отвечал: «Нет, пока рано».

– Вот для какого дня ты отращивал свою бороду?.. – дрожа, вздохнула я.

– Фереште, – сказал мне Али, к теплу которого я так хотела прижаться, – прости меня. Цветочек мой, будь, как святая Зейнаб, живи, как она.

Увидев содрогающиеся от молчаливого и сдержанного плача спины Марьям и Мансуре-ханум, я стала размышлять о том, как мне вести себя, если я хочу быть подобной святой Зейнаб, и, прикусив губу, пошла к могиле Амира. Прочитав для него молитву, я попросила:

– Дорогой Амир, прошу тебя, позаботься там о моём Али.

И в этот момент я увидела, как перед нами проехала машина с фотографией улыбающегося Али.

– Вот ты и ушёл… – тихо сказала я.

Когда Насер-ага и Хамид подняли своих жён с земли, мама с папой тоже подошли ко мне, чтобы помочь встать.

– Мама, давайте ещё побудем здесь. Я не хочу так скоро уходить от Али.

Я вся дрожала от холода, в горле стоял ком, и мне так хотелось, чтобы меня оставили одну на кладбище рядом с Али, чтобы я могла вдоволь побыть с ним наедине и громко плакать. Я так хотела спросить у него:

– Дорогой, что значит – быть похожей на Зейнаб? Как я должна себя вести?

Позже нас посадили в машину, и я помню, как водитель включил на магнитофоне траурную песню со словами святой Зейнаб, которые она говорила после смерти имама Хосейна. Не выдержав, я закрыла лицо чадрой, положила голову на плечо мамы и тихо плакала, пока мы не приехали домой.