18 ноября Али, который в то время уже несколько дней был в Хамадане, собирался вернуться на фронт. Всё время, пока он был дома, он старался заботиться о родителях и уделял им много внимания. Особенно много времени он проводил с матерью, здоровье которой после смерти Амира ухудшилось. Она испытывала общее недомогание и сильно ослабла, но при этом больше всего нас волновало обострение приступов из-за больных почек. Али несколько раз отвозил её в больницу к хорошим специалистам, но это мало помогло.

Однажды, когда мы все вместе сидели в гостиной, Али встал и, завернув рукава, отправился на кухню, где он обычно делал омовение перед намазом. В этот момент словно какая-то неведомая сила подняла меня с места и отправила за Али посмотреть на него со стороны… на его спортивное телосложение, на его широкие плечи, сильную шею, голову, мускулистые ноги, ступни…

«Я ничего не должна забыть», – говорила я себе, жадно глядя на то, как Али совершает омовение.

Подумав, что я тоже хочу совершить омовение, он подвинулся, давая мне пройти к раковине, а сам направился в комнату помолиться. Я пошла за ним и с тоской в сердце смотрела, как с особым благоговением и спокойствием он совершал намаз, во время которого обратился к Богу со словами:

– О Аллах! Надели меня возможностью стать мучеником на Твоём пути.

Завершив намаз, Али подошёл к отцу и сказал:

– Отец, на этот раз я вернусь домой нескоро. Может быть, через два месяца. Одного из своих товарищей я попросил привезти для Фереште натуральное сливочное масло и барана, которого вы принесёте в жертву во время моего отсутствия.

Немного помолчав, он обратился ко мне:

– Фереште, пожалуйста, принеси мой альбом.

Я пошла в спальню и, взяв альбом, шагнула к двери, где неожиданно столкнулась с Али.

– Давай лучше сядем здесь, – предложил он.

Али открыл альбом и, листая его, вздыхал со словами:

– Где сейчас мученик Назари[48], мученик Теклю[49]… Добрая память мученику Шаху Хосейни[50]…

Слёзы выступили на глазах Али. Я попыталась забрать альбом из его рук, но он не позволил, сказав:

– Цветочек мой, оставь… Этот альбом – вся моя жизнь. Он побуждает меня сражаться.

– Ты же мучаешь себя.

– Фереште, – сказал он, роняя слёзы. – Они все были влюблены в имама Хосейна и ради него очень старались быть лучшими, получали ранения, провели множество бессонных ночей, голодали в холоде, испытывали жажду, горели под палящими лучами солнца, но… ни разу не сказали, что устали, что хотят пить или спать. Смотря на эти фотографии, я прогоняю свою усталость и напоминаю себе о мученике Гарагёзлу[51], который, вместо того, чтобы спать, посреди ночи просыпался, чтобы помолиться и в слезах прочитать молитву «Ашура». Если я пожелаю иметь дом, комфортную жизнь, я тут же вспоминаю о словах Мусайиба, который говорил: «Не нужно мечтать о многих вещах в этой жизни, потому что смерть всегда будет смеяться над ними». Сегодня не тот день, когда нужно мечтать или вести разговоры, – сейчас необходимо действовать. У всех у нас есть руки и ноги, и мы должны воевать. Люди же, не имеющие такой возможностей, должны хотя бы помогать в тылу.

Я знала, как сильно он расстроен и как устал. С первого дня войны целый отряд его друзей расстался с жизнью. Подсев к нему ближе, я лишь молча плакала и смотрела вместе с ним фотографии, а Али, больше не смущаясь, думал о своём и ронял капли слёз.

После ужина Али обратился ко мне:

– Цветочек мой, я хочу поспать. Можешь разбудить меня в половине третьего ночи?

Постелив матрас и выключив свет, я вышла из комнаты, дав Али возможность немного отдохнуть перед отъездом.

Всё то время, что мы были вместе, всякий раз за несколько часов до отъезда Али мне казалось, что все печали этого мира проникали в моё сердце. Было очень тяжело на душе, и не хотелось ничем заниматься. Выйдя из спальни, я отправилась в гостиную, где Насер-ага, Мансуре-ханум и Хаджи Садег смотрели документальный фильм про мученика Харрази[52]. Моё сердце вздрогнуло от кадров, где его жена и сын Махди делятся воспоминаниями о нём; я тут же подумала, что если что-то случится с Али, я перестану говорить.

Не выдержав, я вернулась в спальню и включила свет. Али спал уже настолько глубоким сном, что свет лампы его не потревожил. Я села у изголовья Али и, думая о его словах и мыслях по поводу погибших товарищей, смотрела на его измученное лицо. Снова как будто какая-то сила сказала мне: «Фереште, внимательно смотри на каждую чёрточку его лица и ничего не упусти. Запомни их на всю жизнь».

На лице Али, которому на тот момент было всего лишь 25 лет, уже появилось множество морщин. Я старалась снова запечатлеть в памяти его внешность: светлые спутанные волосы, которые всегда было трудно расчесать, длинную бороду, синие глаза, которые, кажется, никогда не видели здорового и нормального сна, и густые брови. Какие же у него были густые брови. Порой, взяв ножницы, я бежала за ним и просила разрешить немного подправить их, но Али не позволял мне, забегал в ванную и мокрыми пальцами их приглаживал.

Та ночь была удивительной. Как же глубоко спал тогда Али. Долго просидев рядом с ним, я встала, чтобы собрать ему сумку, в которую положила два больших потрескавшихся граната.

Все в доме уже спали, а мне не давали покоя мои мысли. Я пошла на кухню и в слезах принялась протирать шкафы и убирать посуду. Мне было очень плохо, снова вернулись тошнота и вялость. Пытаясь как-то отвлечься, я занимала себя уборкой и думала, как мне хочется стать хозяйкой собственного жилья, но я готова жить даже так, не имея своего дома, если того хочет Али. От частых взглядов на стенные часы у меня на сердце становилось ещё неспокойней, и, накинув чадру, я вышла на террасу подышать свежим воздухом.

На улице было очень холодно. Посмотрев на тёмные окна соседних домов, я подумала, как же повезло тем, кто сейчас спокойно спит. Недолго простояв на холоде, я вернулась в спальню к Али. Хотя там был выключен свет, и я не видела мужа, мне было достаточно того, что он рядом и дышит. Как мне хотелось, чтобы время остановилось навсегда, но стрелки часов были со мной не согласны. Казалось, они двигались быстрее обычного.

В 2:15 я положила руку на плечо Али и сказала: – Дорогой, просыпайся.

– Который час?

– Не волнуйся. Четверть третьего.

Приняв омовение, Али оделся, совершил намаз и взял сумку, которую я ему приготовила.

– Я положила тебе два граната, – сказала я. – В память о нас двоих. Помни обо мне, когда будешь есть их. Прошу тебя, в этот раз возвращайся домой поскорее.

– Хорошо, вернусь через несколько дней, максимум через неделю, но пусть это останется между нами.

Тут мы увидели Мансуре-ханум, которая проснулась от наших голосов и тоже пришла провожать Али. Он нагнулся и поцеловал мать в голову, она обняла его и сказала:

– Дорогой, будь осторожен. Иди с Богом!

– Мама, пожалуйста, береги себя.

Затем подошёл и Насер-ага. Али обнялся с ним и сказал:

– Отец, ты тоже будь осторожен. Не забудь о том, что я тебе сказал, и береги маму.

Посмотрев на часы, он стал торопливо надевать ботинки и обратился ко мне и Мансуре-ханум:

– Вы обе заходите домой, на улице очень холодно.

Не послушавшись, мы вышли с ним на улицу, где действительно было холодно так, что я задрожала. К горлу вновь подступил ком, и мне так хотелось крикнуть мужу:

– Али, не уходи! Али, ради меня и своего ребёнка! Не уходи! Люди, проснитесь, не дайте моему мужу уйти. Не дайте моему сердцу, моей жизни покинуть меня! Ради Аллаха, кто-нибудь, остановите его!

Но я, конечно, сдерживала себя и, как обычно, сказала ему:

– Милый, не забудь о заступничестве за нас. Ради…

Мне стало неудобно перед свекровью говорить о ребёнке, и я лишь тихонько прошептала ему:

– Возвращайся скорее.

– Цветочек мой, – улыбнулся Али, пронзительно на меня взглянув. – Моя дорогая Фереште. Прости меня за всё.

Мансуре-ханум снова крепко обняла сына, он осыпал её поцелуями, вдыхал её запах, а затем стал что-то шептать ей на ухо, поглядывая на мой живот. Я не знаю, что он тогда говорил ей… Может, делился переживаниями… не знаю, но он быстро подошёл к машине, завёл её и уехал, помахав нам рукой. Через пару минут он развернул машину, опустил окно и, подъехав к нам ближе, крикнул:

– Идите скорее домой! Холодно!

Мы стояли до тех пор, пока машина не завернула за угол, а затем в глубоком молчании вернулись в дом. Каким же долгим был путь со двора до дверей квартиры. Я зашла в нашу спальню, легла на постель Али и закуталась в его одеяло, хранившее такой любимый и родной запах дорогого мужа. Не сдерживаясь больше, я вовсю дала волю душившим меня слезам.