В тот день, 25 июня, когда мама, как всегда, ушла на работу в цех, а я была дома, к нам пришёл Вахид, сын дяди. Одного его вида было достаточно, чтобы понять: случилось что-то страшное. Я взволнованно спросила:

– Вахид, что случилось? Скажи правду. Что-то с Али?

– Фереште… – он мялся и отводил глаза. – Плохие новости… Али попросил меня передать тебе всё как можно деликатнее.

– Быстрее же, скажи, что случилось?!

– Обещаешь, что не будешь волноваться?

– Вахид, ради Бога, скажи уже!

– Никто, кроме Али, не знает об этом. Он попросил тебя пойти домой к свекрови.

– Ты скажешь уже, в конце концов?! Прошу тебя, не мучай меня так.

– Фереште… Амир погиб… – сказал он, прослезившись.

Я замерла… Было ощущение, что меня ударили по голове. Стало дурно и жарко, и я, не слыша дальнейших слов Вахида и его плача, побежала в ванную, не в состоянии сдерживать тошноту, резко нахлынувшую на меня. Мне не верилось, что Амира больше нет с нами, не верилось в то, что так скоро оборвалась жизнь этого юноши. Мне казалось, что всё это неправда, что я вижу какой-то кошмар, который должен вот-вот закончиться.

Умывшись и придя в себя, я быстро оделась и отправилась в дом к родителям Али. К моему приезду к Мансуре-ханум уже пришла Мунире-ханум, и по их настроению я поняла, что они ещё ничего не знают.

Увидев меня, ничего не подозревающая Мансуре-ханум в бодром расположении духа поздоровалась и пошла на кухню, чтобы угостить меня вишнёвым соком. В этот момент в квартиру зашли Насер-ага, Хаджи Садег и Али, которого не было дома уже месяц. Поздоровавшись с Мансуре-ханум, они тихонько увели её в спальню и закрыли дверь. Казалось, сердце вот-вот вырвется у меня из груди… Я думала, как же тяжело сейчас Али рассказывать матери о том, что её сын принял геройскую смерть. Мне не хватало воздуха. Очень хотелось выбежать из квартиры, атмосфера в которой стала невыносимо тяжёлой… Вдруг из комнаты донеслись крик и плач Мансуре-ханум. Все мы знали, что Амир был для неё особенным…

Али молча вышел из комнаты.

– Амир! Дорогой мой! Мой красивый! Моя жизнь! Мой сыночек ушёл! Моя жизнь ушла! – кричала Мансуре-ханум.

Плача, я подбежала к Али и спросила:

– Али, скажи, как это случилось?

Глаза, лицо и шея Али покраснели, но он не плакал. Он как будто впервые меня увидел. Немного помолчав и посмотрев на меня, он ответил:

– Амир… мой брат стал мучеником.

Мансуре-ханум выбежала из спальни и стала кричать:

– Али! Али! Скажи правду! Где сейчас мой сын?!

Али крепко обнял мать.

– Мама, прошу тебя, – еле сдерживая слёзы, говорил он, гладя мать по голове. – Будь сильнее… Мама, ты должна быть терпеливой и похожей на святую Зейнаб, дочь имама Али. Нужно просить помощи у Аллаха. Амир сейчас с героями Кербелы. Он внял призыву имама Хосейна, и все мы должны сделать то же самое. Амир занял на небесах высокое положение, давай поможем ему сохранить его перед Аллахом. Не плачь из-за того, чем ты пожертвовала на пути Бога, а, наоборот, гордись этим. Мама, клянусь, сегодня ты стала настоящей мусульманкой.

Али обернулся ко мне и сказал:

– Ни в коем случае не плачь. Вы все должны гордо поднять головы и приветствовать гостей Амира. Мы не имеем права проявлять слабость.

Друг за другом к нам начали приходить соседи и близкие, чтобы выразить соболезнование. Никто не мог и подумать, что Амир так скоро покинет этот мир, все гораздо больше переживали за Али, который ушёл на фронт с самых первых дней войны. Мансуре-ханум, как и все матери погибших героев, старалась держаться стойко и не плакать.

Стены в квартире были затянуты чёрными тканями, а фотографию Амира мы перевязали чёрной лентой и повесили в гостиной.

Мама, папа и сёстры, узнав о страшной новости, сразу приехали к нам. На кухне, где собрались женщины, мы взяли подносы с шафрановым шербетом, холодной водой и финиками и предлагали их гостям в гостиной. По квартире распространился запах свежей халвы, которую также готовили на кухне.

Мне стало очень плохо, состояние было болезненным, с трудом удавалось держаться на ногах. Так хотелось заснуть и, проснувшись, увидеть живого и радостного Амира в его очках с чёрной оправой, услышать, как он говорит мне: «Сестра Фереште, сестра Фереште»…

На следующий вечер Марьям со своей семьёй, Хаджи-баба, Ханум-джан, дядя Мухаммад, тётя Фатима и другие тегеранские родственники также приехали домой, где мы начали проводить поминальные и религиозные мероприятия. Затем мы поехали на кладбище, куда пригласили муллу, который читал аяты Корана, а также небольшую группу барабанщиков.

На кладбище во время поминок присутствовали имам пятничной молитвы[46], глава муниципалитета и многие другие. Все они вместе с Али стояли на балконе и слушали аяты. Когда прекратилось чтение Корана, ведущий сначала пригласил к трибуне почётных гостей, а затем Али. Помню, как жарко было в тот день.

– Слава Хосейну! – начал Али. – Слава сподвижникам Хосейна. Я, как один из числа людей этой провинции, которая воспитывает героев, сердечно благодарю вас за то, что вы пришли проводить Амира Читсазийана в последний путь. Большое спасибо! Но у меня есть одна просьба к вам. Не оставляйте имама Хомейни одного и принимайте его слова всем сердцем. Имам три года назад попросил нас не оставлять фронт и обязал нас тем самым защищать наши границы. Нам нельзя создавать и воображать для себя иные поля сражений, нынешняя война должна являться приоритетным направлением для всех. Не позволяйте имаму выходить к трибуне и просить народ идти на защиту родины. Он однажды сказал, что для нас достаточно того, чтобы наша нация воспитала истинных воинов и защитников. Мы должны показать всему миру, с какой преданностью прислушиваемся к словам имама. Держа в одной руке Коран, а в другой – ружьё, вступайте в ряды воюющих на фронте, борющихся против лжи, и кричите: «Война! Война! До победного конца!»

В этот момент вся толпа, собравшаяся перед балконом, закричала:

– Война! Война! До победного конца!

На кладбище собралось так много людей, что вскоре у нас не было возможности передвигаться.

– Мама, мне очень плохо, – сказала я стоявшей рядом маме. – Я не могу дышать.

Увидев, как я побледнела, она взяла меня за руку, пробираясь через толпу людей, вывела к месту, где обычно возлагали венки в память о павших воинах, и посадила под деревом, а затем стала умывать мне лицо водой из бутылки, которую принесла с собой.

Из громкоговорителя снова раздался голос Али:

– Я благодарю Всевышнего за то, что мой брат пал от рук врагов, а не от рук лживых друзей. Амир был на фронте всего лишь четыре месяца, но при этом сумел опередить нас всех!

Подул лёгкий ветер. Я всё так же сидела под деревом, а мама ходила между могилами и читала молитвы. Услышав, что речь Али закончилась, она подошла ко мне и сказала:

– Наверное, все пошли на намаз. Я пойду тоже, а ты жди меня здесь.

Мама ушла, а через некоторое время раздался громкий гул толпы, хором повторявшей:

– Во имя погребения мучеников, приди, Махди! Приди, Махди!

Солдаты подняли на плечи табут и пошли к тому месту, где собирались хоронить Амира. Али и Хаджи Садег тоже подошли к табуту и поддержали его снизу, а толпа медленно двинулась за ними, вторя:

– Ла илаха илла-ллах![47]

Я привстала, чтобы тоже пойти за всеми, но, оглядевшись вокруг, увидела множество людей, которые также шли за табутом и выкрикивали:

– Откуда пришёл к нам этот цветок с осыпавшимися лепестками? Это – цветок Кербелы! Этот цветок – наш подарок рахбару!

От усилившейся жары и толпы людей вокруг мне было всё труднее дышать, а мысль о том, что в табуте лежит наш Амир, не давала покоя, сердце сжималось, меня бросало в дрожь. Мне казалось, что я умираю и что это меня забирают в могилу. Не знаю, как объяснить то чувство, которое я испытывала, но вокруг меня всё было чёрным, печальным и бездыханным. Мир в моих глазах потерял ценность и важность.

Не обращая ни на что внимание, люди передвигались по кладбищу. Происходящее стало напоминать мне Судный день. Пожилой мужчина из Корпуса стражей революции опрыскивал людей розовой водой, пытаясь освежить их и хоть как-то облегчить их состояние во время пребывания под зноем палящего полуденного солнца. Кладбище резко погрузилось в тишину: не было слышно ни людей, ни птиц, ни ветра. Амир, свободный, как ангел, с распростёртыми руками и крыльями, улетел от нас на небеса.

Я села у старой, пыльной могилы под тенью росшей неподалеку сосны, которой было около сорока лет и иголки которой от жары приобрели какой-то темноватый, тусклый цвет. В тот момент я ощущала душу Амира. Он словно был рядом и улыбался.

Когда церемония закончилась, я отправилась в автобус для женщин и села на пустое место во втором ряду. От головокружения я закрыла глаза и сказала шёпотом:

– Прощай, дорогой Амир… Прости, что я ничего не успела сделать для тебя…Прошу тебя, не забывай о заступничестве.

Автобус тронулся с места, и женщины стали ещё громче произносить салаваты. Проезжая мимо кладбища, я увидела, что большая группа людей всё ещё стояла у могилы Амира.

Дома тоже было очень много народа. От слабости и сильного головокружения я, к своему стыду, периодически бегала в ванную и, как бы мне этого ни хотелось, не могла помочь женщинам на кухне.

В конце концов, зайдя в спальню, где уже сидели несколько женщин, и открыв окно, я легла. Одна из присутствующих сказала другой женщине:

– Ты видела, что Али сорвал пуговицу с одежды Амира?

– Нет, я не видела. А зачем?

– Он взял пуговицу в залог.

– В залог чего?

– Говорят, что мужчина снимает пуговицу с одежды мёртвого брата для того, чтобы тот поскорее забрал его с собой на тот свет.

Услышав эти слова, я резко села, чувствуя, как участилось моё сердцебиение. Я узнала этих женщин. Это были родственники Мансуре-ханум.

– Что случилось? – в панике спросили испуганные женщины, не заметившие, как я вошла в комнату.

– Ничего, – ответила я и, встав, направилась в гостиную, где уже накрывали на стол. У меня темнело в глазах.

Мама помогала женщинам. Увидев меня, она подбежала ко мне и сказала:

– Фереште, родная! Где ты была? С тобой всё хорошо?

Я открыла дверь ванной, находящуюся напротив входной двери, и наклонилась над раковиной, пытаясь вызвать рвоту. Мама держала меня за руку и мокрыми ладонями обтирала мне лоб. Когда мне стало легче, я обняла её и стала вдыхать запах, который всегда имел надо мной необыкновенную власть и успокаивал.

Мама посмотрела на меня и сказала:

– Ну, полно тебе. Пойдём.

Она заботливо вывела меня из ванной и отвела в спальню, уложила в постель и принесла вентилятор. Али осторожно зашёл в комнату и сказал:

– Фереште, цветочек мой, что с тобой? Хочешь, пойдём в больницу?

Я отрицательно покачала головой, не в силах что-либо ему ответить.

– Может, ты покушаешь? – спросил он.

– Ей стало плохо от запахов еды, – объяснила ему мама.

– Так же нельзя, мой цветочек. Ты должна поесть хоть что-то. Что мне тебе принести?

– Яблоко. Я могу есть только яблоки.

Али тут же выбежал из комнаты, чтобы выполнить мою просьбу, и в спальню вновь проник запах шашлыка и плова, от которого мне действительно становилось ещё хуже.

– Мама, пожалуйста, закрой дверь.

Не успела я это сказать, как ощутила тяжесть в веках, сердце начало бешено стучать, и в глазах потемнело. Я услышала голос матери, выбежавшей из комнаты:

– Али! Быстрее вызови скорую! Фереште плохо!

* * *

Али вошёл в комнату с двумя мужчинами в синей форме и пакетом яблок. Мама тотчас рассказала одному из мужчин с чемоданчиком о том, что со мной случилось, а он, внимательно её слушая, принялся измерять мне давление, а затем поставил капельницу. В тот момент я почему-то вспомнила рисунок Али с бабочкой со сломанными крыльями.

– У неё очень низкое давление, – сказал врач. – Пусть отдохнёт.

Закрыв глаза, я подумала о том, как хотела бы больше никогда не просыпаться…