Через две недели после похорон Амира домой стало приходить меньше народа. Наши гости, которые жили не в Хамадане: Хаджи-баба, Ханум-джан, дядя Махмуд, Марьям, её шестимесячная дочка Муна и Хаджи Садег со своей семьёй – оставались с Мансуре-ханум. Каждый нашёл себе место в этой небольшой квартире: Али и Хаджи Садег спали на террасе, а женщины – в гостиной.

Однажды в полночь я проснулась и заметила, как Али тихо и осторожно, чтобы никого не разбудить, уходит с террасы. Раздвинув шторы, отделявшие гостиную от зала, он направился, как мне показалось, в ванную, откуда долго не выходил. Забеспокоившись, я решила посмотреть, где он и всё ли у него хорошо.

Али был в зале. В позе земного поклона он молился Богу и плакал. Плечи его содрогались от слёз и боли, которые он так долго и усердно скрывал от всех. Я ещё никогда не видела его таким. Как же он мучился тогда и как тайно страдал…

«Какое же у него большое сердце…» – подумала я и незаметно, стараясь не выдать себя, присела на пол у него за спиной, прислонившись к стене.

Я видела, как он изо всех сил поддерживает родителей, разговаривает с ними и порой пытается отвлечь и развеселить, и я также знала, как горячо он любил Амира, по которому ещё никогда так сильно не плакал.

Али поднял голову.

– Дорогой, – мягко сказала я, стараясь не испугать его.

Али обернулся на мой голос и увидел меня в свете уличных фонарей, падавшем в комнату через открытое окно.

– Фереште.

– Да, милый.

– Что ты тут делаешь?

– Я не могу уснуть.

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Нет…

– Я знаю, как тебе трудно. И мне кажется, что ты сейчас намного ближе к Богу. Прошу тебя, помолись за меня, – сказал Али дрожащим голосом. – Всевышний обещал воинам рай. Как же счастлив Амир. Всего лишь за четыре месяца войны он достиг конечной цели. Я воюю вот уже семь лет, но всё еще жив… Наверное, со мной что-то не так.

– Али… Не будь таким неблагодарным.

– Я не обманываю, Фереште. Бог свидетель, я не хочу умирать в постели и живу с сильнейшим желанием расстаться с жизнью в бою. Война рано или поздно закончится, и все вновь вернутся к своей обыденной жизни.

– Али, что ты такое говоришь? Нам нужно довольствоваться тем, что у нас есть.

– Ты со мной? Поддерживаешь меня?

– Конечно, я с тобой! – не задумываясь, ответила я.

– Если я погибну на войне, ты поддержишь мой выбор? Не обидишься?

– Какая обида? Мне будет очень больно потерять тебя, потому что ты мой муж, самый дорогой мне человек, моя половина. Мы любим друг друга, и ты отец моего ребёнка. Могу сказать, что даже мысль о твоей возможной смерти доставляет мне немыслимую боль, но если это то, чего желает Аллах, то я, конечно же, буду довольна тем, что Он нам предписал. Я проявлю терпение.

– Правда?

Я заплакала.

– Фереште, этот мир когда-то прекратит своё существование, и мы все умрём, но возможность стать мучеником у нас имеется только в эти дни.

Вознеся руки к небу, он продолжил:

– Боже, Ты лучше всех знаешь о наших нуждах, и Ты знаешь, что для меня позор умереть в постели. Прошу тебя, даруй мне мученическую смерть.

Али никогда не плакал на людях, даже когда на него накатывали сильнейшие чувства и печаль. Сдерживая свои эмоции, он лишь краснел, но в ту ночь он горько заплакал и сказал:

– Однажды ночью, когда погиб Мусайиб, я увидел его во сне. Я взял его за руку и сказал: «Мусайиб, и я, и ты сделали всё возможное, чтобы стать мучениками, но лишь тебе это удалось. Скажи мне, что ты сделал? Как ты добился этого?» Мусайиб мне тогда не ответил, и я крепко сжал его руку и кричал: «Я не отпущу тебя, пока ты не скажешь мне, как стать мучеником!». Как ты думаешь, что он ответил мне, Фереште? Он сказал: «Слёзы…» Фереште, слёзы – это путь к мученичеству. Господи, если Ты даруешь мученическую смерть посредством слёз, то молю тебя принять мои!

После смерти Амира Али ещё больше замкнулся в себе, он уже не шутил и не веселил нас, сильно изменился, стал меньше есть и очень похудел, но при этом он также стал более чутким, чувственным и более подверженным слезам. Я обратила внимание, что с каждым днём он всё меньше и меньше спал.

Чтобы как-то отвлечь и развеять убитых горем Мансуре-ханум и Насера-агу, Али и его друзья решили отвезти нас в паломничество в Мешхед. К нам присоединились семьи других погибших солдат, среди которых была семья Торенджийан, заботливо и бережно отнёсшихся к Мансуре-ханум. В течение всей нашей поездки они старались уделять несчастной женщине внимание и заботились о её душевном состоянии.

Сразу после возвращения из Мешхеда Али вернулся на фронт, а Мансуре-ханум, не в состоянии вынести одиночество, отправилась к Хаджи Садегу, взяв меня с собой.

Сентябрь 1987 года совпал с лунным месяцем Мухаррам, и за все семь лет войны Али впервые удалось побыть в Хамадане в первую декаду этого священного месяца, особо отмечаемую мусульманами. Каждый день он отправлялся на траурные мероприятия и возвращался домой после полуночи.

Я, мама и сёстры в предыдущие годы предпочитали ходить на мероприятия, которые организовывал Корпус стражей Исламской революции. Их программа нам нравилось больше всех.

Однажды утром Али спросил у меня:

– Фереште, я хочу пойти в штаб КСИР. Хочешь пойти со мной?

– Да, конечно. Помню, как прекрасно они проводили мероприятия в прошлые годы.

В том году уже в сентябре в Хамадане похолодало, и так как у нас с Али не было своего постоянного жилья, я не могла вспомнить, где оставила свою зимнюю одежду. Позаимствовав тёплую жакетку Мунире-ханум, я села в машину к Али, и мы тронулись в путь. К тому времени мы с Али ещё ни разу никуда не выходили вдвоём в Хамадане, а сейчас нам предстояло пойти в место, где у Али было много знакомых.

Весь город был в трауре, повсюду висели чёрные флаги и полотнища ткани. Али припарковал машину недалеко от площади и, прежде чем выйти, сказал:

– Фереште, прошу тебя помолиться за меня.

– Я всегда молюсь за тебя.

– Нет, молись не о моём здоровье, а о том, чтобы я поскорее стал мучеником. Ты сейчас идёшь на мероприятие в честь имама Хосейна, следуя за которым, я отправился на войну. Сегодня ночью я пришёл попросить у него посредничества в достижении мученической смерти, но я также знаю, что я никогда не смогу достигнуть этой цели, пока ты, моя жена, не будешь желать мне того, чего я сам так хочу. Поэтому… Фереште, цветочек мой, прошу тебя… помолись за меня.

Опустив голову, я молчала. Естественно, в те минуты я не восприняла его слова всерьёз. Хотя каждый раз, когда речь заходила о мученической смерти, моё сердце начинало биться учащённее.

– Фереште… Помнишь, как ты просила меня довольствоваться тем, чем наделяет нас Бог? Так вот, я доволен и прошу тебя помолиться о том, чтобы Бог был также доволен мною. Если Всевышний не будет доволен нашими стараниями и не примет наш джихад, тогда положение наше незавидное. Я не знаю, будем ли мы оправданы перед Ним, но я уже устал от этого мира, словно от тюрьмы. Сегодня ночью попроси имама Хосейна о том, чтобы он помог мне сломать решётки этой тюрьмы, как это сделали Мусайиб Маджиди, Амир, как это сделал сам имам Хосейн. Сегодня ночью я ещё раз скажу имаму о том, что служу ему и до последнего вздоха буду бороться за идеалы, которым он нас научил. А во всём остальном, как ты и сказала, я доволен всем тем, что у меня есть.

После эти слов Али глубоко вздохнул. Мы вышли из машины и направились в сторону дома, где проводилась траурная церемония. Помню, как быстро шагал тогда Али. Он словно летел, а не переступал с ноги на ногу, настолько мне было трудно догнать его. В гуще толпы я могла узнать его лишь по плечам и чёрной рубашке.