На следующее утро, когда я ещё готовила завтрак, свёкор приехал за Самадом.

– Сегодня ночью я видел Саттара, – сказал старик. – Он был в растерянности. Я спросил у него: «Саттар, дорогой, как ты себя чувствуешь?!» А он отвернулся и ответил: «Я Самад». Тогда я подошёл поближе, чтобы поцеловать его, но он исчез.

После этого свёкор расплакался и сказал:

– Я скучаю по своему сыну. Он наверняка мучается там, на вражеской стороне у этих проклятых баасистов. Не понимаю, почему он обиделся на меня. Наверное, он сейчас Бог знает где.

Самад, желая как-то отвлечь отца от грустных мыслей, смеясь, сказал в шутку:

– Нет, отец. Он как раз в прекрасном месте. Саттар сейчас парит на небесах. Думаю, он просто обижен на вас из-за того, что так напутали с нашими именами.

Я строго посмотрела на Самада, закусила губу, и тогда муж сменил тему разговора:

– На самом деле Саттар обиделся на меня за то, что я взял его имя.

Потом он повернулся ко мне и добавил:

– Даже жена на меня обиделась. Разве не так, Гадам?

Я пожала плечами.

– Сколько ни говорю ей приучаться называть меня Саттаром, она меня не слушает. Если однажды придут и скажут, что Саттара убили на войне, она должна понимать, что речь идёт о её муже, а не говорить, что Саттар – это её шурин, который уже погиб некоторое время тому назад.

Сказав это, Самад рассмеялся. Он хотел нас развеселить, но мы, наоборот, нахмурились. Отец укоризненно взглянул на него, и тогда Самад произнёс:

– Вообще, папа, это всё твоя вина! Что за неразбериху вы устроили с нашими именами?!

Продолжая хмуриться, свёкор недовольно ответил:

– Я ничего не устраивал. Тыс самого начала был Самадом. Когда родились Шамсолла и Саттар, я поехал в город, чтобы для всех вас сразу получить паспорта. В то время такие были порядки. Тогда все так поступали. В тех семьях, где детей не отправляли в школу, паспорта на них получали только на момент свадьбы. Путаница произошла в загсе. Регистратор ошибся и записал тебя, самого старшего, Саттаром. Шамсолла и Саттар были близнецами. Не знаю, о чём думал этот регистратор, но он записал, что Шамсолла родился в 1966-м, а Саттар – в 1959-м. Когда вы подросли и надо было записать вас в школу, меня спросили: «Кто из них самый старший?» Мы показали на тебя, и тогда нам ответили: «Это Саттар. Он должен идти в первый класс, а остальные ещё не достигли школьного возраста». Как я только ни старался исправить ваши паспорта, но ничего не вышло.

Самад улыбнулся и сказал:

– Сначала мне было очень трудно. Когда учитель называл меня Саттаром Ибрахими, я начинал озираться по сторонам, ведь друзья и одноклассники звали меня Самадом. Была какая-то глупая ситуация. Прошло много времени, прежде чем я привык к этому.

Самад снова повернулся ко мне и продолжил:

– Так что, жена, привыкай называть своего мужа Саттаром.

Я ответила:

– Хватит упрямиться. Твой отец сказал же, что с самого начала ты был Самадом.

Муж решил сменить тему и обратился к отцу:

– Папа! Лучше прими душ, чтобы немного взбодриться. У меня есть кое-какие дела. Когда выйдешь из ванны, я буду уже готов.

Свёкор согласился. Я постелила скатерть для завтрака и разбудила Хадиджу и Масуму. Пока я готовила завтрак, пришёл Самад и сел рядом со скатертью.

– Гадам!

Я посмотрела на него и сразу занервничала. Он это заметил, ведь всякий раз, когда он собирался на фронт, я приходила в замешательство и начинала сердиться.

– У меня есть одна тайна. – сказал муж. – Я должен рассказать тебе о ней до отъезда.

Я удивлённо посмотрела на него.

Теребя кусок хлеба, он продолжил:

– Ночью, когда началась операция, я велел Саттару отправиться в третью роту. Подошла первая лодка для переправы на другой берег. Я пересчитал своих солдат и обнаружил, что один был лишним. Я пытался выяснить, кто он, но так и не узнал. Тогда мне пришлось обойти всех с фонарём в руках, чтобы найти лишнего, и вдруг я увидел Саттара. Я разозлился и спросил у него: «Разве не велено тебе отправиться в третью роту?» Он стал умолять меня позволить ему остаться с нами. Лучше бы я не дал себя уговорить. Не знаю почему, но я согласился и он остался. В тот вечер мы с огромным трудом форсировали Арванд. Под ураганным огнём в полной темноте мы натолкнулись на колючую проволоку противника. Ты не поверишь, но наша небольшая рота пробила их линию обороны и мы стали ждать водолазов, но их батальон не смог прорваться и подойти к нам. Мы остались одни. Так получилось, что мы оказались на очень близком расстоянии от иракцев и нам пришлось вступить с ними в бой. Вдруг Саттар окликнул меня. Я подбежал и увидел, что ему прострелили ногу. Я перевязал ему ногу своей куфией[37] и сказал: «Братишка! Стреляй, пока не подойдут наши». Стрелять приходилось так часто, что оружие раскалилось. Я даже обжёг руки.

Самад раскрыл свои ладони и показал мне. Следы от ожогов были ещё видны. Я и раньше видела эти следы, но муж ничего о них не рассказывал, а сама я не спрашивала.

– Налей мне чаю, – попросил он.

Из ванной доносилось журчание воды. Самия, Захра и Мехди спали, а Хадиджа и Масума, завтракая, изумлённо смотрели на отца. Я поставила перед ним чай и спросила:

– Что было потом?!

– Иракцы посылали один отряд за другим, и нам, нескольким бойцам, пришлось отбиваться, имея первоначальный запас оружия. В этой суматохе под шквальным огнём противника я снова услышал голос Саттара. Подбежав к нему, я увидел, что на этот раз его ранило в руку выше локтя. Рана была большая. Я перевязал ему руку, поцеловал и сказал: «Братишка, многие ребята ранены. Потерпи», – а потом вновь вернулся на свою позицию. Дела у нас были плохи. Солдаты моей роты погибали один за другим или попадали в плен, или получали ранение. Когда я снова услышал голос Саттара, то брат уже был весь в крови. У него под ногами взорвалась граната, и его всего по шею изрешетило осколками. Я взвалил его на плечи и отнёс в ближайший окоп. «Терпи, я возьму тебя с собой», – сказал я ему. Один солдат по фамилии Дервиши тоже был ранен, поэтому мне и его пришлось взвалить на плечи и принести в забетонированный окоп, который мы отбили у иракцев, а когда я уже собирался вынести Саттара, Дервиши сказал мне: «Командир! Ты оставишь меня одного?! Ради Бога, возьми и меня. Разве я не из твоей роты?» Я положил Саттара на землю и пошёл за Хейроллой Дервиши. Когда я взваливал его на плечи, Саттар сказал мне: «Бессовестный. Я ведь твой брат. Отнеси сначала меня. Мне намного хуже». Это был критический момент. Очень критический. Я не знал, как мне поступить.

Самад взял стакан с чаем, выпил его залпом, даже забыв подсластить, и продолжил:

– Гадам! Я был словно между двух огней и не знал, как поступить, но наконец принял решение и сказал: «Я смогу вынести только одного из вас. Сами решайте, кто это будет». Но и на этот раз оба продолжали стоять на своём. Тогда я подошёл к брату, поцеловал его и сказал: «Прощай, брат. Прости меня. Я же говорил тебе, не ходи с нами». Умирая, он просил меня позаботиться о его дочерях, а затем я спросил: «Тебе ничего больше не нужно?!» Он попросил пить. Я достал флягу, чтобы напоить его, но она была пустой. Даже капли не оказалось.

Рассказав это, Самад поставил на скатерть стакан с чаем и промолвил:

– Гадам, после моей смерти расскажи эту историю отцу. Я знаю, что сейчас он не сможет всё это выслушать, но он должен знать правду.

– Значит так Саттар и погиб? – спросила я.

– Нет… Я уже прощался с ним, поцеловал его, как вдруг к окопу подошли иракцы и начали по нам стрелять. В этот момент меня и ранили в плечо. В окопе была дыра. Я пролез через неё и прыгнул в воду. Ребята рассказывали, что Хейроллу Дервиши взяли в плен, а Саттара иракцы расстреляли. Он так и погиб, не утолив жажду.

Самад встал и застыл на месте, глядя куда-то мимо меня.

– Позавтракай, – предложила я. – Ты ведь только чаю выпил.

– Нет аппетита. После моей гибели расскажи всё это слово в слово моему отцу и матери. Попроси их простить меня, если я не смог спасти их сына.

Потом он обратился к Хадидже и Масуме:

– Доченьки! Вставайте, пойдёмте в школу.

Наконец Самад забрал детей, и в это время из душа вышел свёкор, чтобы позавтракать и собраться в дорогу, а когда Самад вернулся от школы, я строго заметила ему:

– Если хочешь ехать, то делай это прямо сейчас, пока дети спят. Скоро дети проснутся и будут капризничать.

Самад собирал сумку, когда проснулся Мехди, а за ним – Самия и Захра. Муж немного поиграл с детьми, а затем попрощался. Мехди побежал за отцом. Он так стучал в дверь и плакал, что Самад вернулся, поцеловал его, отнёс в комнату и высыпал перед ним игрушки. Когда Мехди отвлёкся, Самад встал и хотел уйти, но на этот раз капризничать стала Самия и тоже побежала за отцом. Свёкор ждал на улице и Самад сказал:

– Гадам, позови отца. Пусть зайдёт.

Свёкор вернулся и сел на ступеньках. Он нервничал, сердился, всё время ворчал и звал сына.

Самад принёс ему табуретку и опять обратился ко мне:

– Чуть было не забыл. Гадам! Принеси несколько одеял, чтобы завесить окна. Вчера ночью было очень холодно. К тому же для затемнения и «красного» уровня неплохо.

Самия, Захра и Мехди играли, будто бы решив для себя, что их отец никуда не уедет. Чтобы они не догадались, Самад сделал вид, что относит табуретку в низ лестницы, попрощался и ушёл вместе со своим отцом.

Через несколько минут раздался звонок в дверь. Про себя я подумала: «Что творится сегодня с мужем?» и открыла дверь. На пороге действительно стоял Самад.

– Что случилось?!

– Где-то забыл связку ключей.

Я принесла ему ключи. На некоторое время мы остались на ступеньках одни. Он поцеловал меня в лоб и сказал:

– Гадам, прости. Эти несколько лет я доставлял тебе одни неприятности.

Я собиралась что-то сказать, но потом увидела, что муж уже ушёл. Сев на ступеньки, я задумалась.

На сердце у меня было тревожно. Я пошла во двор за керосином, в углу взяла тяжёлую канистру и с огромным трудом дотащила её до балкона. Было холодно, и весь двор заледенел. Я была в тапках и вся дрожала от холода. Дети стояли у окна. Отодвинув край одеяла, они смотрели на меня. Из-за одеяла я вдруг увидела фотографию Самада, стоявшую в нише стены. Муж поставил это фото рядом с Кораном, внутри которого лежало завещание.

Самад говорил мне: «Когда дети будут капризничать, покажи им мою фотографию». Не знаю почему, но когда я смотрела на неё, со мной происходило нечто странное: сердце щемило, дыхание замирало и на душе становилось очень тяжело. Вообще эта фотография вызывала во мне тысячу мрачных неясных опасений. Я снова подняла канистру, чтобы отнести в комнату, как вдруг поскользнулась и упала, скорчившись от боли, потому что ногу придавило канистрой. С огромным трудом я вытащила ногу, но сильная боль пронзила весь позвоночник. Дети начали стучать в окно, но я не могла подняться и, оставшись сидеть на снегу, невольно взвыла от нестерпимой боли.

Ноготь на большом пальце ноги весь посинел, и мне было совсем плохо. Дети, увидев меня в таком состоянии, заплакали от страха, и в этот момент я вновь заметила ту самую фотографию. Я не хотела плакать при детях и поэтому крепко закусила губу, чтобы не разрыдаться, но про себя думала: «Самад! Самад, милый мой! Когда ты будешь помогать своей жене и детям? Когда ты станешь нашим?!»

Я ещё чувствовала на лбу тепло его поцелуя, когда с большим трудом поднялась и вошла в комнату.

Дети плакали, и я никак не могла их успокоить. В то же время мне было их жалко. Я еле-еле доплелась до ниши, взяла фотографию, поставила на пол и сказала: «Вот папа! Смотрите, он смеётся».

Ребятишки замолчали, а потом подошли и сели рядом с фото. Мехди поцеловал изображение отца. Самия подошла ближе, посмотрела на Мехди и, как и брат, тоже поцеловала фотографию. Захра гладила рамку и говорила своим нежным голоском: «Папа, папа», – а потом посмотрела на меня и весело засмеялась. Вся рамка покрылась отпечатками детских пальцев и губ.

Меж тем ушиб продолжал болеть. «Принеси маме стакан воды», – попросила я Самию, а когда выпила воды, то легла там же рядом с детьми, но надо было вставать, чтобы накормить всех обедом. К тому же мне предстояло постирать для Захры пелёнки и убрать скатерть с завтраком.

Незаметно наступил полдень, и следовало идти в школу за Хадиджой и Масумой. Я положила в миску несколько мандаринов и, пока дети чистили их, незаметно встала, накинула чадру и, прихрамывая, пошла в школу за старшими дочками.