На дворе был март. Самад уехал и обещал вернуться через два или три дня, но его не было уже три недели. Свёкор тоже не возвращался. Вечер был тоскливым. Дети смотрели по телевизору детскую передачу.

На улице уже потеплело, и снег начал потихоньку таять. Многие готовились к генеральной уборке в преддверии Ноуруза, но, за что бы я ни бралась, у меня опускались руки. Я говорила себе: «Не сегодня, так завтра приедет Самад. С его приездом у меня появятся силы. Мы вместе уберёмся в доме, а потом отправимся покупать детям одежду к празднику».

Затем вспомнила о юбке, которую мы вчера купили с братом, и опять начала волноваться. Почему я это сделала? Почему к Новому году купила чёрную юбку? Бедному брату пришлось приехать вчера утром и отвезти нас с детьми на базар, чтобы купить праздничную одежду, хотя я сказала ему:

– Самад сам приедет и всё купит.

Тем не менее брат очень настаивал и в конце концов сказал:

– Тогда хотя бы ты поезжай со мной и выбери что-нибудь для себя. Чёрт возьми! Я ведь твой старший брат.

В деревнях до сих существует обычай, чтобы к празднику братья покупали подарки для своих сестёр, поэтому я согласилась и поехала, всё же взяв с собой детей, которых не с кем было оставить, но из всей красивой и разноцветной одежды выбрала эту чёрную юбку. Брату мой выбор не понравился:

– Сестрёнка, поступай, как хочешь, но выбери себе платье, блузку или что-то ещё более радостного цвета.

Я ответила:

– Нет, это подойдёт, – однако, вернувшись домой, сразу же пожалела о своём выборе и подумала, что следовало послушать брата и не покупать к Новому году чёрную юбку. Тогда я снова начала успокаивать себя: «Ничего страшного. Вот приедет Самад, мы вместе поедем на базар и поменяем эту юбку на какую-нибудь другую, яркую или на платье».

Дети смотрели телевизор, а Хадиджа готовила уроки.

– Мама! – вдруг обратилась она ко мне. – Кстати, когда ты в полдень ходила за хлебом, приходил дядя Шамсолла. Он достал из комода фотоальбом и забрал с собой одну из папиных фотографий.

Я заволновалась и спросила у дочери:

– Почему ты мне раньше не сказала?!

Хадиджа опустила голову и ответила:

– Забыла.

Мне стало не по себе. Почему Шамсолла приходил к нам в дом и, ничего мне не сказав, взял фотографию Самада? Размышляя об этом, я вдруг услышала, как кто-то открывает дверь.

Дети радостно вскочили и побежали встречать. Мехди восторженно закричал:

– Папа! Папа приехал… – А я, не помня себя, тоже подбежала, но увиденное там заставило меня удивиться: дверь открыл свёкор, он зашёл в дом, а вместе с ним был мой брат Амин. Я опешила и воскликнула:

– Вы приехали вместе с Самадом?! Самад тоже приехал?!

Свёкор был весь в пыли и выглядел постаревшим.

– Нет… – горько ответил он, – приехали только мы. Самад остался на фронте.

– Как же вы открыли дверь?! Ведь у вас не было ключей!

Свёкор растерялся:

– Ключей!.. Да, ключей не было, но дверь была открыта.

– Нет, дверь была закрыта. Я уверена. Вечером, когда я вернулась из магазина, сама её закрыла. Я уверена в этом.

Свёкор не знал, что сказать:

– Наверное, ты не заметила. Дети выходили из дома и забыли закрыть.

Хотя я была уверена, что закрыла дверь, но не стала спорить и спросила:

– Где же тогда Самад?

– На фронте! – сердито повторил свёкор.

– Разве он не должен был вернуться с вами, да ещё через два или три дня? А ведь прошло три недели!

– На фронте мы расстались. Самад уехал по своим делам. Мне ничего о нём не известно. Я же искал Саттара, но не нашёл его.

Я решила, что свёкор так сильно расстроен лишь потому, что не нашёл Саттара, и надо пригласить гостей в дом, но на душе было всё так же неспокойно. Про себя я подумала: «Если он говорит правду, то почему с ним приехал мой брат? Амин ведь был в Каеше! Я точно это знаю. Не дай Бог, что-то случилось!»

Я снова спросила:

– Вам действительно ничего не известно о Самаде?! С ним всё в порядке?!

Свёкор горестно произнёс:

– Я же сказал, что ничего не знаю. Я очень устал. Постели мне поспать.

– Вы хотите поспать?! – продолжала удивляться я. – Но сейчас ещё рано. Позвольте, я приготовлю ужин.

– Я не голоден и хочу спать. Постели мне и своему брату, мы поспим.

Дети обступили Амина и стали спрашивать о здоровье Шины, но он им толком ничего не сказал. У меня мелькнула мысль: «Может, что-то случилось с мамой?» Тогда я стала умолять брата:

– Заклинаю тебя отцом: скажи правду! Что-то случилось с Шиной?!

Амин, как и свёкор, был очень подавлен.

– Честное слово, с ней всё в порядке, – ответил он. – Хочешь, я завтра привезу её сюда, чтобы ты не волновалась?!

Я больше ничего не сказала и пошла стелить постели, а когда свёкор ушёл спать, оставила детей с Амином и отправилась к соседке – госпоже Дараби. Я ей обо всём рассказала и добавила:

– Хочу позвонить в штаб КСИР и узнать что-нибудь о Самаде.

Соседка прежде всегда позволяла мне позвонить по её телефону и даже выходила из комнаты во время разговора, чтобы не мешать мне, но на этот раз села рядом с аппаратом и сказала:

– Разреши мне самой позвонить туда.

Я села напротив. Она набирала номер, но всякий раз клала трубку, и наконец сказала:

– Занято. Никто не отвечает. Кажется, обрыв провода.

Я полчаса сидела и смотрела, как соседка набирает номер. Было такое впечатление, что эта женщина думала о чём-то другом. Она тихо разговаривала сама с собой и, не набрав одной или двух цифр, клала трубку. Я сказала:

– Если не отвечают, зайду позже. Сейчас за детьми присматривает брат. Я их покормлю ужином и вернусь.

Дома оказалось, что брат не занимается детьми. Он ушёл в комнату, в которой был свёкор, и о чём-то с ним шептался, но, увидев меня, замолчал.

Тогда я разволновалась ещё больше.

– Почему вы не спите?! Что-то случилось?! Ради памяти Саттара, если что-то произошло, скажите мне. Я же волнуюсь.

Свёкор, только что сидевший на постели, опять лёг и ответил:

– Нет, дорогая невестка. Ничего не случилось. У нас небольшой мужской разговор. Это семейное дело. А что должно случиться? Если бы что-то произошло, мы бы тебе обязательно сказали.

Я вернулась в гостиную. Надо было что-то приготовить на ужин. Захра, Мехди и Самия играли, а Хадиджа и Масума готовили уроки. Не находя себе места, я бросила готовить ужин и снова пошла к соседке:

– Умоляю тебя, позвони своему мужу и спроси, как там Самад.

Та быстро ответила:

– Я только что разговаривала с ним, и он сказал, что с твоим мужем всё в порядке и он сейчас у них.

Я чуть не подскочила от радости:

– Дай Бог тебе здоровья. Большое спасибо. Если не сложно, набери мужу ещё раз. Если Самад не ушёл, я бы поговорила с ним.

Госпожа Дараби замешкалась, но потом взяла трубку и снова начала то набирать номер, то сбрасывать.

– Номер занят, – сказала она, а через некоторое время добавила: – Вот несчастье. Кажется, телефон отключили.

Разозлившись на соседку, я попрощалась с ней, ушла к себе и теперь уже серьёзно заподозрила неладное. Госпожа Дараби вела себя очень странно. Похоже, что что-то случилось, и она была в курсе. Мои подозрения усилились, когда я увидела, что свёкор и брат сидят в гостиной и, взяв из ниши Коран, читают вложенное в него завещание. Заметив меня, свёкор сложил бумагу и положил обратно, а мне сказал:

– Нам не спится и мы решили почитать Коран.

От обиды я прикусила губу. Меня бесило то, как они себя ведут.

– Что вы от меня скрываете? – спросила я. – То, что Самад погиб?

Я взяла у свёкра Коран, положила его на грудь и промолвила:

– Самад погиб. Я знаю.

Свёкор удивлённо посмотрел на меня и воскликнул:

– Кто тебе сказал?!

Брат вдруг расплакался. Я тоже начала плакать, а затем, раскрыв Коран, вынула из него завещание, поцеловала и сказала:

– Дорогой Самад! Дети твои ещё маленькие. Разве можно было сейчас умирать? Бессовестный, ты даже не попрощался. Неужели я не достойна того, чтобы хотя бы попрощаться?

Мне до сих пор не верилось в случившееся, поэтому я, положив руку на Коран, воскликнула:

– О, Господи! Заклинаю Тебя Твоим Кораном, пусть всё это будет неправдой. Пусть Самад вернётся. О, Господи! Верни Самад а.

Свёкор прислонился головой к стене. Он плакал и вздрагивал плечами. Хадиджа и Масума тоже, кажется, поняли, что произошло. Они подошли и сели рядом со мной. Малыши плакали у моих ног. Я опустилась на пол, а Самия села мне на колени и начала вытирать мои слёзы. Мехди удивлённо смотрел во все глаза, а Захра вот-вот готова была разрыдаться.

Свёкор, продолжая горько плакать, всё время звал Самада и Саттара, а потом обнял Мехди, поцеловал его и стал читать ему по-азербайджански печальные стихи, но, прервавшись на полуслове, вдруг сказал:

– Самад в своём завещании написал, чтобы мы велели его жене жить, как праведная Зайнаб[38]. Ещё он завещал, что после него главным в семье должен стать Мехди.

Сказав это, свёкор снова заплакал, а брат взял из ниши фотографию Самада, и дети, как обычно, подбежали к ней. Они целовали и гладили фото, а Захра повторяла своим нежным голоском:

– Папа, папа.

Брат поднял руки к небу и воскликнул:

– Господи! Дай нам терпения. Господи! Как нам вынести такое горе?! Боже, как моя сестра вырастит своих детей, оставшихся сиротами?!

Через некоторое время одна за другой стали приходить соседки, с плачем обнимали меня и целовали детей. Когда пришла госпожа Дараби, я громко застонала. Она, воздев руки, скорбно воскликнула:

– Гадам, какое страшное горе! У меня душа болит за тебя и детей! Гадам, дорогая, я очень скорблю!

– Ты раньше других узнала, что мои дети осиротели, – рыдала я.

Соседку всю трясло от рыданий. Бедняжка едва переводила дыхание и чуть не падала в обморок, а я в ту ночь проплакала до утра: как только дети заснули, села к их постелям и каждого целовала, не переставая лить слёзы. Бедненьким всё время приходилось просыпаться от моих рыданий.

Той ночью я с ума сходила от горя. До рассвета рыдала, плакала и стонала, сокрушаясь о том, что теперь мои дети остались без отца.

Внутри меня всё горело, хотя снаружи тело было холодное, как лёд. Беспокоясь за меня, соседки ходили вокруг и не переставая плакали вместе со мной, а им вторил крик маленькой Захры. Я не могла кормить Захру молоком. Бедняжка была голодной и плакала, поэтому её вместе с Самиёй соседки забрали к себе.

На следующий день из Каеша на нескольких микроавтобусах приехали родственники, друзья и знакомые, все с заплаканными глазами. Затем пришли друзья мужа и сказали, что Самада доставили в штаб КСИР. Мы собрались и поехали на него посмотреть.

Как оказалось, моего мужа поместили в большую рефрижераторную машину и привезли вместе с другими погибшими, а когда дверь машины открылась, мы увидели, что гробы стоят друг на друге. Рядом со мной был деверь Теймур. Я закричала:

– Самада! Принесите моего Самада! Мы так долго не виделись!

Теймур влез в машину и с помощью нескольких других людей спустил гробы на землю, однако Самада там не оказалось. Наконец деверь поставил один какой-то гроб у моих ног и сказал:

– Он здесь.

Братья, сёстры, свёкор и свекровь, мой отец – все обступили гроб. Мне хотелось, чтобы рядом была Шина и я могла бы поплакать в её объятьях, однако в последнее время она так плохо себя чувствовала, что даже была не в состоянии выйти из дома. Для меня и детей у гроба Самада не нашлось места, поэтому я встала у его ног и тихо заплакала:

– Мне всегда приходилось довольствоваться малым и быть последней, на кого ты обратишь свой взгляд.

Свёкор и свекровь были убиты горем. Со дня смерти Саттара прошло всего лишь два месяца, а теперь погиб ещё и второй их сын. Девери подняли гроб с Самадом и погрузили в «скорую помощь». Я тоже хотела сесть в машину, но мне не позволили. Я настаивала, чтобы мне позволили посидеть с ним хотя бы до кладбища Баге-Бехешт: хотелось посидеть с ним одной и поговорить напоследок, но мне не дали это сделать и силой впихнули в другую машину.

Машина «скорой помощи» тронулась, и мы поехали за ней. Самад ехал очень быстро, а мы следовали за ним медленно и тихо, а иногда отставали и теряли его из виду. Не помню, кто тогда вёл машину, но я попросила водителя:

– Умоляю, езжайте быстрее. Позвольте мне напоследок вдоволь насмотреться на мужа.

Водитель отстал от машины «скорой помощи», так что и в последний раз нам с Самадом пришлось расстаться. Мне было очень одиноко, ведь я так много не успела сказать мужу. После девяти лет супружества я хотела рассказать ему о самом сокровенном, хотела поведать о том, как мне одиноко, рассказать, сколько дней и ночей плакала от разлуки. Хотела признаться, что в самом конце я безумно полюбила Самада.

Когда мы доехали до кладбища Баге-Бехешт, я бросилась к гробу со словами: «Хочу поговорить напоследок с мужем» – а гроб уже вытащили из «скорой помощи» и несли на руках. Я кинулась следом, но замешкалась в толпе и вскоре увидела, что гроб далеко впереди и все ждут начала намаза. Я встала в очередь, а после молитвы Самада понесли дальше. Муж всегда существовал для народа. Его несли, даже не совершив омовения и не завернув в саван, который заменила красивая зелёная форма. Я попросила:

– Приведите детей. Завтра они будут капризничать, требуя увидеть своего папу. Дайте им увидеть, что их папа ушёл и уже не вернётся.

По всему кладбищу Баге-Бехешт разносился плач и стоны. Гроб поставили на землю. В нём тихо лежал мой Самад.

Наконец мне позволили побыть рядом. Хадиджу и Масуму я привела с собой, они плакали, а я, убитая горем, вдруг успокоилась и вспомнила слова свёкра, который сказал: «Самад в своём завещании написал, чтобы мы велели его жене жить, как праведная Зайнаб».

Сев возле гроба, я заметила, что одна пуля попала мужу в левую щёку. Вся борода была в крови. Остальное тело осталось без изъянов. Он лежал тихо и спокойно в своей зелёной ксировской форме. Его лицо казалось таким же красивым и светлым, как в тот день, когда он вышел из ванной в светло-голубой рубашке в клеточку.

Тогда Самад улыбался, сверкая своими белыми зубами. Жаль, что его никто тогда не видел. Жаль, что все эти плачущие люди в траурных одеждах тогда были где-то далеко. Мне захотелось наклониться к мужу и поцеловать в лоб в память о нашей последней встрече. Я прошептала: «Прощай» – и всё. Больше не могла ничего сказать. Подошли несколько человек и унесли гроб с Самадом. Самадом, которого я любила. Они унесли мужа и разлучили меня с ним. Когда поставили могильный камень и засыпали яму землей, я словно заледенела. То пламя, которое сжигало меня со вчерашнего вечера, потухло. Ноги онемели. В груди стало холодно, и меня охватило полное отчаяние. Я почувствовала себя совершенно одинокой среди всех этих людей, без любимого друга, разделявшего со мной все тяготы жизни. Мне показалось, что я очутилась в совсем другом мире, где все чужие, не на кого опереться и просить защиты. Казалось, что я падаю с какой-то высоты на самое дно глубокого ущелья.

Спустя некоторое время я подошла и села на могилу мужа со всеми своими пятью маленькими детьми. Мне не верилось, что Самад лежит где-то там, под землёй. Я просила опять позволить мне немного посидеть с ним, но мне не дали это сделать. Меня взяли за руку и усадили в машину.

Когда мы вернулись, дома было полно гостей. Пришли друзья и вспоминали о Самаде. Я никого не замечала и ничего не слышала. Мне не верилось, что мой Самад – это тот человек, о котором они рассказывали. Хотелось, чтобы все скорее ушли, чтобы в доме никого не осталось, кроме меня и детей, чтобы я могла обнять Мехди, поцеловать Захру, причесать Хадиджу, посадить на колени Масуму, спеть колыбельную Самии, вдохнуть запах моих детей, от которых пахло Самадом. Каждый из детей чем-то был похож на Самада.

Наконец все ушли, и я осталась одна, то есть мы остались одни. Так Мехди в свои три года стал нашим единственным мужчиной в доме.

Хотя нет! Самад тоже был с нами. Каждое мгновение. Каждую минуту. Я видела его. Чувствовала его запах.

Я выгладила ту красивую рубашку, которую он привёз из Мекки, и повесила в шкаф рядом с нашими вещами. Когда дети возвращались домой, они гладили одежду отца и целовали её. Запах Самада всегда сохранялся в нашей одежде. Самад всегда был с нами.

Дети слышали его голос: «Учите уроки. Будьте добрыми друг с другом. Берегите маму. Не забывайте о Боге».

Иногда он подходил совсем близко и говорил мне на ухо: «Гадам! Торопись. Быстрее расти детей. Занимайся делами. Торопись. Чего ты тянешь? Нам надо быстрее отсюда уйти. Торопись. Я жду только тебя. Честное слово, на этот раз я один не отправлюсь в новое путешествие, не отправлюсь в рай. Торопись. Я уже давно здесь сижу. Жду тебя. Смотри, дети уже выросли. Дай мне руку. Дети знают свой путь. Подойди ближе. Дай мне свою руку. Прощай, одиночество. Остальной путь мы должны пройти вместе…»