1986 и 1987 года выдались очень трудными. В возрасте двадцати четырёх лет мне пришлось стать матерью пяти детей. Я одна не могла справиться со всеми делами. Эти военные годы были самым тяжёлым временем. Самад всё время был на фронте, участвуя в бесконечных военных операциях. Хадиджа училась во втором классе, а Масума – в первом. Из-за школы мы уже не могли так часто ездить в Каеш, а отец по причине болезни Шины перестал нас навещать. Сёстры были полностью заняты своей жизнью и поглощены заботами о собственных детях, а братья, как и братья Самада, все служили на фронте. Большую часть времени с самого утра до десяти или одиннадцати вечера я занималась домашними хлопотами, поэтому часто была раздражительной, нетерпеливой и вечно уставшей.

В декабре 1986 года началась операция «Кербела-4»[33]. От своих братьев я узнала, что Самад участвовал в ней как один из командующих. Никогда я так не волновалась, как в то время. С самого утра, встав с постели, бесцельно бродила из комнаты в комнату, а иногда часами молилась с чётками в руках, сидя на молитвенном коврике. Радио, стоявшее в нише стены, было включено весь день и сообщало о ходе боёв.

Уже несколько дней у нас гостила свекровь. Как и я, она очень переживала, поэтому с утра до вечера не переставала говорить о Самаде и Саттаре.

Как-то вечером мы обе сидели в комнате в тревожном ожидании и вдруг услышали звонок в дверь. Дети побежали открывать гостю. Это был Шамсолла, вернувшийся с фронта. Он был взволнован и подавлен. Я подумала, что наверняка что-то случилось с Самадом. Свекровь взмолилась:

– Если что-то случилось, скажи нам.

Шамсолла украдкой от свекрови дал мне знак выйти. Сославшись на то, что надо заварить чай, я пошла на кухню, и деверь последовал за мной, а затем, стараясь, чтобы мать не услышала, быстро зашептал:

– Гадам! Послушай, что я тебе скажу. Не кричи и не поднимай шума. Будь осторожна, чтобы мама не догадалась.

Руки и ноги у меня похолодели, и всё тело пробила дрожь. Опираясь на холодильник, я простонала:

– О, святой Аббас! С Самадом что-то случилось?!

Шамсолла весь покраснел и едва сдерживал рыдания.

Он тихо сказал срывающимся голосом:

– Саттар погиб.

Перед глазами у меня всё пошло кругом. Я обхватила голову руками и не знала, что сказать. Закусив губу, я только и смогла вымолвить:

– Когда?!

Шамсолла вытер слёзы и ответил:

– Прошу тебя сделай так, чтобы мама не узнала. Это случилось несколько дней назад. Нам надо во что бы то ни стало отвезти маму в Каеш.

После этих слов Шамсолла вышел из кухни, а я не знала, что мне делать, поэтому, делая вид, что завариваю чай, осталась на кухне и заплакала. Несколько раз я старалась успокоиться, но всё было напрасно. Шамсолла позвал меня из гостиной. Я вымыла лицо водой из-под крана, вытерлась чадрой, а потом налила несколько стаканов чая и вышла к гостям. Уставившись в телевизор, Шамсолла сидел рядом с матерью. Увидев меня, он сказал:

– Хочу сейчас поехать в Каеш, навестить друзей и знакомых. Вы не поедете?!

Я поняла, что он что-то задумал, и быстро ответила:

– Очень хорошо. Я уже давно собиралась навестить отца. И по Шине сильно соскучилась. После инфаркта она стала очень слаба. Говорят, что она часто меня вспоминает. Съезжу на день или два, а потом вернусь.

С этими словами я начала быстро собирать детские вещи, после чего, застегнув сумки и не забыв взять комплект чёрной одежды, сказала:

– Можно ехать.

В дороге я всё время думала о Садиге, жене Саттара, и не представляла себе, как буду смотреть ей в глаза. При мысли о её детях у меня сердце обливалось кровью. Вместе с тем при свекрови я ничего не могла говорить. Из-за всех этих переживаний, разрывавших мою душу, мне хотелось удавиться.

Приехав в Каеш, я заметила, что там всё сильно изменилось. Казалось, все знают о Саттаре. Двери и стены были задрапированы в чёрное. Увидев это, моя несчастная свекровь испуганно начала спрашивать:

– Что случилось? Что-то с детьми?!

Когда мы подъехали к дому свекрови, внутри у меня всё оборвалось. Дверь была открыта, и через неё входили и выходили мужчины в чёрном. Тогда бедная свекровь поняла, что случилось страшное. Я её успокаивала и говорила:

– Ничего. Наверное, скончался кто-то из стариков. Смерть в глубокой старости – не причина для глубокой печали.

Как только мы зашли во двор, к нам навстречу выбежала Садига, которая будто бы давно уже нас ждала. Она бросилась мне в объятья и заплакала:

– Гадам, дорогая! Как же я теперь стану растить Самию и Лейлу?

Самие было два года, как и нашей дочери. Девочка стояла рядом и удивлённо смотрела на мать. Лейле только недавно исполнилось полгода. Свекровь, догадавшись о произошедшем, упала без чувств прямо у дверей, а спустя некоторое время, словно о беде узнала вся деревня, во дворе собралась тьма народа, так что яблоку негде стало упасть. Женщины выражали соболезнование свекрови, плакали рядом с ней и пытались утешить.

* * *

На следующий день около полудня дети во дворе закричали:

– Самад приехал! Самад приехал!

В доме было полно гостей, и все побежали во двор. Самад приехал, но как он выглядел! Весь тощий, замученный, со взъерошенными волосами и потемневшим страдальческим лицом. В присутствии Садиги я не посмела поздороваться с мужем, спросить о его здоровье или просто подойти ближе и сказать хоть слово. Вместо этого я спряталась за чьи-то спины, плотнее завернулась в чадру и заплакала, а Садига подбежала к Самаду и, не сдерживая рыданий, стала спрашивать его:

– Самад, где Саттар?! Самад, где твой брат?!

Самад сел около палисадника и закрыл лицо руками. Казалось, для моего мужа это была последняя капля. Он сам горько заплакал, и мне стало его безумно жалко.

Садига, продолжая лить слёзы, кричала:

– Самад! Разве не ты был командиром Саттара? Что я скажу его детям?! Они ведь спросят: дядя, почему ты не уберёг нашего папу?!

При этих словах люди, стоявшие во дворе, тоже начали плакать, а вдова закричала своим дочерям:

– Самия! Лейла! Идите сюда. Приехал дядя Самад и привёз вашего папу.

Мне было жаль Самада. Я знала, что он не сможет перенести все эти упрёки и такого большого горя. Тут у меня самой сдали нервы. Я убежала в дом, чтобы рыдать там. Мне было больно за Самада и бесконечно его жаль. Горевала я и о детях Садиги и о ней самой.

Самаду тем временем было очень одиноко. Со двора доносился плач собравшихся людей. Я выглянула в окно и увидела, что муж по-прежнему сидит около палисадника. Мне хотелось сесть рядом и утешить Самада, ведь я понимала, что сейчас он одинок, как никогда, но моё присутствие ничего бы не изменило и не остановило бы упрёков. Почему же никто не думал о Самаде? Я не находила себе места и снова вышла во двор. Свекровь сидела напротив Самада, положив голову ему на колени. Со слезами на глазах она спрашивала:

– Самад, дорогой мой! Разве я не поручала тебе заботиться о брате?!

Муж не поднимал головы и плакал.

Вскоре пришли другие мужчины, взяли Самада за руки и отвели в комнату, где собралась мужская часть гостей. Я подошла и помогла отвести в дом свекровь, золовку и Садигу.

Из их разговоров мне стало ясно, что тело Саттара осталось на территории противника и Самад якобы мог его привезти, но не сделал этого.

По причине этого свекровь была очень расстроена. Она беспрерывно плакала и причитала:

– Самад! Почему ты не привёз моего сына?!

Когда под вечер дом опустел, Самад пришёл на женскую половину, сел рядом с матерью, поцеловал ей руку и рассказал:

– Мамочка, прости меня. Я мог привести твоего Саттара, но не привёз, потому что кроме него там были тела других бойцов. У них тоже остались матери, братья и сёстры. Если бы я привёз Саттара, что я ответил бы на Страшном суде матерям других убитых солдат? Если бы я привёз Саттара, что бы я ответил на Страшном суде их братьям и сёстрам?

Он говорил и продолжал плакать. Только тогда я заметила, что у него под рубашкой кровь. Я жестом дала золовке понять, что Самад, кажется, ранен.

Это действительно было так, но муж не хотел, чтобы об этом кто-нибудь догадался. Он пошёл переодеться, а золовка сказала:

– У него перевязано плечо, значит, рана глубокая и кровоточит.

Несмотря на это Самад не сидел на одном месте и старался изо всех сил, чтобы поминки прошли со всеми почестями.

Прошло три дня. За всё это время мне ни разу не представилось возможности даже поговорить с мужем. Мы сталкивались с Самадом, но мне было стыдно перед Садигой, и поэтому я старалась держаться от него на расстоянии, чтобы не расстраивать вдову и её детей и чтобы они не сказали: «Она может радоваться встрече, а мы – нет. Нам некого встречать». Я попросила сестёр приглядеть за своими детьми, опасаясь, что Самад начнёт их обнимать и ласкать, а племянницы увидят это и расстроятся, но вечером третьего дня ко мне пришла одна племянница со стороны золовки, и сказала:

– Дядя Самад хочет с тобой поговорить.

Мне казалось, что я увижу его впервые после многих дней разлуки. Дыхание замерло, и сердце бешено колотилось, словно вот-вот готово было выпрыгнуть из груди. Я стояла во дворе, а когда Самад поздоровался, опустила голову. Муж спросил о моём самочувствии:

– Ты в порядке?! Где дети?!

– Я в порядке. Дети у сестры. Ты сам как?!

Он посмотрел на меня и произнёс:

– Слава Богу.

Больше я ничего не сказала. Не знаю, почему мне было так стыдно, но я чувствовала, что совершаю какой-то грех, и подумала: «Сейчас, когда Саттар погиб, а Садига в трауре, как я смею у всех на виду стоять рядом с мужем и разговаривать с ним?» Самад тоже молчал. Потом, направившись на мужскую половину, обернулся и предложил:

– Давай после ужина пойдём проведать детей. Я очень по ним соскучился.

После ужина он позвал меня. Стараясь быть незаметной, я собралась, вышла во двор и выбежала за калитку.

Самад направился следом и уже в переулке спросил:

– Зачем ты бежишь?!

– Не хочу, чтобы Садига увидела нас вместе. Она расстроится.

Самад вздохнул и прошептал:

– Ох, Саттар, Саттар. Ей-богу, на кого же ты нас оставил?

Сдерживая рыдания, я сказала:

– Ты же сам говоришь, что героическую смерть надо ещё заслужить. Что ж, Саттар получил то, что заслужил. Вечная ему память.

Самад кивнул:

– Ты права. Я плачу для вида, но в глубине души спокоен. Думаю, что Саттару сейчас хорошо там, где он есть, а мне надо волноваться о самом себе.

У меня было тяжело на душе. Мысль об осиротевших племянницах не давала мне покоя, но и Самада хотелось немного утешить, поэтому я сказала:

– Вечная ему память. Может, он и за нас заступится.

Когда мы пришли в дом сестры, дети, увидев отца, как всегда, облепили его со всех сторон. Мехди сидел у него на руках и не хотел уходить. Самия тоже стала капризничать, не отпуская отца. Хадиджа и Масума целовали ему руки. Я, глядя на мужа и детей, плакала. Увидев это, Самад словно прочитал мои мысли.

– Надо было взять с собой и племянницу Самию, – произнёс он. – Бедная девочка очень переживает.

– Да. Слава Богу, она хорошо всё понимает. Я за неё больше переживаю, чем за Лейлу. Та ещё слишком маленькая. Не думаю, что она помнит своего отца.

Самад отпустил детей, встал и вдруг предложил:

– Возьми Самию на время с собой в Хамадан. Может быть, тогда она меньше будет переживать.

На следующий день мы поехали в Хамадан. Самад сказал, что останется на несколько дней – уладить какие-то дела в штабе КСИР. Чтобы муж не чувствовал себя одиноко, я собрала с собой детей, и племянницу Самию мы тоже взяли.

По дороге ребятишки очень шумели в машине, не переставая играть и смеяться. Племянница играла вместе со всеми, забыв о своём горе.

– Как хорошо, что мы взяли Самию с собой, – сказала я.

Муж грустно посмотрел на девочку и ничего не ответил.

– Ты видел, как он погиб?!

Глаза Самада покраснели. Держась за руль и не сводя глаз с дороги, он ответил:

– Он погиб при мне. Прямо у меня на глазах. Я мог бы оттащить его…

Желая отвлечь мужа от мрачных мыслей, я положила ему руку на плечо и спросила:

– Рана уже не так болит?

– С самого начала ничего особенного, – безразлично ответил он.

Я посильней нажала на повязку, и он едва слышно застонал.

– Это, по-твоему, ничего особенного? – в шутку спросила я.

Он и сам усмехнулся:

– Ещё одно воспоминание. Ох, уж эта «Кербела-4»!

– Твоя сестра говорила, что ты целую неделю просидел в сгоревшем корабле.

Самад повернулся ко мне и с удивлением переспросил:

– Целую неделю?! Нет же. Намного меньше. Всего два дня.

– Расскажи мне.

Муж вздохнул:

– Что рассказывать?!

– Как это произошло? Почему ты оказался на том корабле?!

– Саттар был убит. Из-за предательства операция провалилась, и мы потерпели поражение. Надо было отступать. Много бойцов оказалось на иракской территории. Убитые или раненые. Противник вёл такой сильный огонь, что мы ничего не могли сделать. Тем, кто остался в живых, я приказал возвращаться. Ты не представляешь себе, как было тяжело в последний момент. Прощание с бойцами, прощание с Саттаром.

Вдруг Самад опустил голову на руль.

– Что ты делаешь?! Осторожно! – закричала я.

Муж быстро справился с собой, снова стал смотреть на дорогу и продолжил рассказ:

– Это была необычная ночь. На реке Арванд[34] начался сильный отлив. Нам пришлось возвращаться вдвоём с Хамидом Хосейнзаде. Шли по колено в грязи. Вдруг я увидел сгоревшее судно, которое село на мель. Иракцы преследовали нас по пятам и стреляли из всего подряд. Артиллерийские снаряды изрешетили весь корабль. Через одну из таких пробоин мы пролезли внутрь. Дело было под утро, а ночь выдалась очень тяжёлой, так что до утра мы не смогли даже сомкнуть глаз. Мы нашли место, где могли немного поспать незамеченными противником. Сил уже не было совсем и мы едва переводили дыхание.

– Значит, мы с твоей матерью переживали не случайно. Именно тогда, когда мы так волновались, Саттар погиб, а ты получил ранение.

Казалось, что мыслями Самад был где-то далеко и совсем не слышал моих слов. Даже крики детей и их шалости не могли отвлечь его от этих дум. Он продолжал вспоминать всё пережитое и рассказывать мне:

– Мы сидели внутри корабля с утра 26 декабря без воды и провизии и ждали ночи, чтобы как-то связаться со своими. Когда настала ночь, я снял майку и начал махать ею нашим. Случайно мой план сработал, и нас заметили. Для нашего спасения выслали отряд, но огонь противника и сильное течение реки не позволили никому приблизиться.

Он повернулся ко мне и спросил:

– Ты знаешь Хусейна Бадами?

– Да, а что?!

– Он установил у берега репродуктор и читал нам утреннюю молитву так, чтобы мы слышали. В том месте, где он обращался к Господу, называя его «саттар-ольюб»[35], он три или четыре раза повторил слово «саттар», словно желая сказать: «Саттар! Мы думаем о тебе. Ты наш». Один раз он очень чётко сказал: «Жди. Ночью мы приплывём, чтобы спасти тебя».

Потом муж засмеялся и продолжил:

– Иракцы взбесились, когда увидели репродуктор. Честное слово, Гадам, они выпустили в него две тысячи снарядов.

– Как же ты в итоге спасся?! – воскликнула я.

– Ночью 28 декабря отряд солдат из 33-й ширазской[36] части «Аль-Мехди» спустил лодки на воду. Это были смелые, проворные и опытные солдаты. Они добрались до корабля и ловко вытащили нас оттуда.

Муж опять засмеялся и продолжил:

– Когда нас уже привезли на нашу сторону реки, иракцы начали обстрел. Мы были уже на суше, а они продолжали стрелять по кораблю.

Спустя некоторое время Самад сунул руку в карман, достал маленький Коран, который когда-то получил от меня перед отъездом на фронт, поцеловал эту книгу и сказал:

– Храни его как память.

Коран был прострелен, и на нём виднелись следы крови.

– Что случилось?! – спросила я.

Самад с трудом переключил скорость, как будто у него вовсе не осталось сил, и ответил:

– Если бы не этот Коран, был бы я сейчас там, где Саттар. Я уверен, что всем обязан этому священному Корану. Пуля прошла рядом с сердцем и вышла через плечо. Можешь в это поверить?!

Я поцеловала Коран и сказала:

– Слава Богу. Сто тысяч раз благодарю за это Господа.

Муж искоса посмотрел на меня, улыбнулся и до Хамадана уже не сказал ни слова, а я не переставала целовать Коран и благодарить Всевышнего.

Приехав в Хамадан, Самад высадил нас у дверей дома и не возвращался до вечера. Дети уже успели поужинать и теперь хотели спать, когда он вернулся с несколькими упаковками кукурузных палочек и печенья. Подсев к детям, муж окружил себя ими, начал какую-то игру и каждому ребёнку по очереди клал в рот кукурузную палочку. Я удивилась такому поведению. Мне казалось, что Самад совсем не тот, каким был утром или вчера. Настроение и манеры его совершенно изменились. Он играл с племянницей, щекотал и целовал её.

На следующее утро мы поехали в Каеш, а вечером Самад сказал:

– Гадам, я хочу вернуться на фронт. Хочешь, мы вместе вернёмся в Хамадан?

– Если хочешь вернуться на фронт, зачем тебе я?! – мне и вправду было непонятно, поэтому я так сказала: – Лучше останусь на несколько дней с Садигой, а потом вернусь.

– Нет. Если ты поедешь со мной, мать ничего не заподозрит. Но если я поеду один, она догадается, что я еду на фронт. Нехорошо так поступать с ней. Она сильно сдала.

Тем же вечером мы вернулись в Хамадан и на этот раз вновь привезли с собой племянницу. На следующее утро Самад рано встал, совершил намаз и сказал:

– Гадам! Я уезжаю. Береги детей и не забывай про племянницу. Не позволяй её обижать. Пусть остаётся у нас, сколько пожелает.

– Когда ты вернёшься?!

– На этот раз очень скоро.

* * *

В конце следующей недели Самад вернулся и сообщил:

– Я приехал, чтобы неделю или две побыть с тобой и детьми.

А в первую же ночь, когда все давно уснули, меня разбудил какой-то звук. Вдруг я заметила, что Самад исчез. Взволнованная, я встала с кровати и пошла в гостиную, но и там его не было, а затем я увидела, что он сидит на молитвенном коврике в окопе, служившем нам убежищем, и что-то пишет.

– Самад, ты здесь?!

Испугавшись, он сложил бумагу и положил её в Коран.

– Что ты делаешь здесь посреди ночи?

– Иди садись, ты мне нужна.

Я села напротив него. В убежище было холодно, и я сказала:

– Здесь прохладно.

– Не важно. У меня серьёзное дело.

После этих слов он положил руку на Коран и продолжил:

– Я писал завещание. Оно внутри.

Я начала нервничать и с укоризной ответила:

– Ты посреди ночи поднял шум и разбудил меня, чтобы сказать такое?! Можно было подождать?

– Послушай. Не издевайся, Гадам.

– Скажи что-нибудь хорошее.

Самад рассмеялся и ответил:

– Клянусь Богом, это хорошее. Лучше не придумаешь!

Он взял Коран и поцеловал его:

– Это закон веры. Мусульманин должен, пока жив, успеть оставить завещание. Я всё подробно вам написал. Не хочу, чтобы после меня ваши права были нарушены. Имущества у меня особого нет, но, что есть, я разделил поровну между тобой и детьми. Я завещал похоронить меня прямо здесь. После моей смерти вы все останетесь в Хамадане. Так будет лучше для детей. Если после меня окажется найдено тело Саттара, похороните его рядом.

У меня перехватило дыхание:

– Не приведи Господь. Пусть лучше я умру раньше.

Самад засмеялся и сказал:

– Кстати, впредь ты должна приучаться называть меня Саттаром. После моей смерти никто не должен называть меня Самадом. Приучайся! Будет трудно!

По паспорту Самад был Саттаром, а Саттар – Самадом, но все звали их наоборот. «Если кто-то на фронте или на работе назовёт меня Самадом, – говорил муж, – я начинаю думать, что он ошибся или говорит о моём брате». «Что там делает наш братец?» – в шутку говорил он.

Я встала и недовольно сказала:

– Спать хочется. Спокойной ночи, Самад.

Было холодно, и я быстро забралась под одеяло. Меня знобило, и зуб на зуб не попадал, но в то же время слова Самада не выходили у меня из головы и заставляли забыть даже о холоде.

На следующее утро муж проснулся раньше всех, купил свежего хлеба, сыра и приготовил завтрак, а потом разбудил Хадиджу и Масуму, накормил их и отвёл в школу. Когда он вернулся, Самия, Захра и Мехди ещё спали, а я мыла посуду, оставшуюся с ужина. Самад помог мне, а затем принёс из убежища несколько мешков с цементом и положил их под лестницу. После этого, поднявшись на плоскую крышу, он хорошенько осмотрел её. Сделав всё это, муж направился в ванну, а потом надел красивую рубашку, которую купил себе в Мекке. Она была ему очень к лицу.

В полдень Самад привёл из школы Хадиджу с Масумой и, пока я готовила обед, проверял у них тетради, после чего сказал:

– Дети! Пообедайте, немного отдохните, а вечером мы вместе съездим на базар.

Те очень обрадовались, но во время обеда кто-то позвонил в дверь и вскоре оказалось, что приход гостя нарушил все планы моего мужа.

Дети побежали открывать. Это был мой свёкор. Не знаю, как он узнал, что Самад вернулся.

– Я поеду вместе с тобой на фронт, – сказал свёкор Самаду. – Хочу найти Саттара.

– Папа! Я уже говорил несколько раз, что на том берегу осталось не только тело твоего сына и моего брата. Там много других солдат. Мы ждём, чтобы, дай Бог, началась новая операция. Тогда мы смогли бы переправиться на другой берег Арванда и забрать наших ребят.

Но свёкор продолжал стоять на своём:

– Я ничего в этом не понимаю. Мне во что бы то ни стало надо поехать туда и найти своего сына! Если ты не поедешь, то скажи, и я отправлюсь один.

Посмотрев на меня и отца, Самад ответил:

– Отец! Оттого, что ты пойдёшь, Саттар не вернётся на этот берег. Если ты думаешь, что с твоим приездом что-то изменится, вставай – поедем прямо сейчас. Но я уверен, что тебе нет смысла туда ехать. Ты только измучаешься.

Свёкор стал нервничать:

– Не надо искать отговорки. Я хочу поехать. Если не едешь, скажи, и я поеду с Шамсоллой.

Самад сел и спокойно начал объяснять отцу, где именно осталось тело Саттара, и что добраться туда сейчас невозможно. Однако свёкор никак не унимался. Тогда муж нашёл другую отговорку, сказав, что Шамсолла сейчас на фронте.

– Тогда я поеду один, – заявил свёкор.

– Отец, я знаю, что тебе тяжело. Ладно. Если тебя это успокоит, я не против. Завтра утром поедем на фронт.

Свёкор ничего не ответил, но вечером всё-таки отправился к Шамсолле.

– Пойду проведаю внуков, – сказал он.

Когда дети поняли, что Самад не повезёт их на базар, то расстроились. Самад приласкал их, немного поиграл, а потом сел с ними заниматься. Хадидже он дал задание написать диктант, а Масуму посадил за прописи. Я стояла в сторонке и смотрела на него. Заметив меня, он засмеялся:

– Гадам! Что с тобой сегодня? Не сглазь меня! Иди лучше зажги для меня руту.

– Ты действительно сейчас хочешь уехать?! – воскликнула я.

– Я быстро вернусь, дня через два или три. Отец очень беспокоится. Постарайся понять его. Он потерял сына. Отвезу его к берегу Арванда, покажу ему место, где погиб Саттар, и быстро вернусь.

– Да, быстро вернёшься! – с иронией повторила я.

– Честное слово, Гадам. Скоро приеду. Я получил увольнительную. Может, быстрее, чем через два или три дня. А сейчас принесите вашему мужу два чая. Цени то время, когда я дома.